Мир путешествий и приключений - сайт для нормальных людей, не до конца испорченных цивилизацией

| планета | новости | погода | ориентирование | передвижение | стоянка | питание | снаряжение | экстремальные ситуации | охота | рыбалка
| медицина | города и страны | по России | форум | фото | книги | каталог | почта | марштуры и туры | турфирмы | поиск | на главную |


OUTDOORS.RU - портал в Мир путешествий и приключений
журнал "Вокруг света" №14-1929

== БЕГ ПО ПЕРЕСЕЧЕННОЙ МЕСТНОСТИ ==

Рассказ С. Будинова Рисунки худ. П. Староносова

В самый полдень я шел по лесу. На красных стволах сосен зеленели круглые шапочки ветвей. Гладкий кизил стоял вперемежку с дубом. Из земли, покрытой высокой травой, выпирали обомшелые камни. Узенькая тропинка вела вверх, на гору. Солнце жгло. Пахло земляникой и медом. Группами росли фиолетовые цветы бодянки — чудное растение, вспыхивающее, не сгорая, от зажженной спички мгновенным светлым пламенем. Нельзя их нюхать, и рвать следует осторожно, иначе на лице и руках останутся коричневые, долго не проходящие пятна.

Переползали тропинку змеи, скатываясь в канавы и щели. На камнях грелись громадные зеленые ящерицы с красными глазками. В траве пищали, скрипели и шуршали тысячи насекомых.

Вон удивительная богомолка, не то стрекоза, не то саранча, села на задние лапки, сложила зеленые крылья над толстым туловищем, кланяется булавочной головкой на колючей шее, а передние почти человеческие лапки сложила вместе, локоть к локтю, свесив длинные кисти. Меня долго провожала сойка, безумолчно передавая все новости и сплетни лесной жизни. Потом недовольно дернула хвостом и улетела. Из-за ствола Дерева выглядывал дятел.

Мне хотелось дойти до перевала, спуститься в прохладу щели в район заповедника, отдохнуть на берегу ручья и вернуться по ущелью вниз. Двухстволка за плечами, взял я ее по привычке, охотиться не думал, хотелось пройти по горам, немного отдохнуть от сутолоки курорта. Я довольно ленив, и меня порядочно утомили зимние занятия в Аэродинамическом институте. Врач наговорил очень много; хорошо, что латынь не родной мой язык. Кавказ, воды... Я поехал в Закавказье. Я преподаватель, мне тридцать девять лет, никогда ни на каких фронтах не был. Педагогическая деятельность почти исключает личную жизнь... Яркосинее небо, белый знойный свет солнца, зелень леса, запахи, свобода — это лучше всяких источников, диэт, моционов, во всяком случае лучше пыли и суеты курзала, кухонного чада гостиницы и гастролей всевозможных приезжих артистов Москвы и Ленинграда.

Нарочно описываю свой подъем медленными спокойными словами, ибо то, что произошло потом, протекло в невероятной скорости. Секунды и терции промчались горящими птицами. Я, кажется, сказал, что мне тридцать девять лет. Кроме того у меня миокардит, на правое ухо глух, зрение наполовину потеряно, весу во мне девяносто четыре кило, а в мои годы это уже не вес, а бремя. Фетровая шляпа болтается на груди на шнурке, ворот расстегнул, галстук спрятал в карман, а пиджак повесил на одно плечо. Пусть солнце жарит в лысину, пусть пылятся ботинки, приду, помоюсь.

Узенькая тропинка делала последний зигзаг. Я подходил к перевалу. Шагнул. В то же мгновение увидел перед собой трех оленей — самца с ветвистыми рогами, самку и детеныша. Они поднимались вверх. Встреча была неожиданна. Я замер. Олени окаменели. Широко и тревожно раздулись ноздри самца, уши встали торчком, рога легли на спину, по телу пробежала дрожь. Влажные выпуклые глаза с крупными черными ресницами не мигая смотрели на меня в упор. Зрелище было прекрасно. Здесь никто за ними не охотится. Запрещено законом. Это заповедник. Специальные сторожа охраняют его территорию. Браконьеров наказывают безжалостно. Много ходило рассказов о расправах враждующих сторон — сторожей и хищников. Дело до закона не доходит. Лес скрывает все...

Со мной что-то случилось. В тот момент, когда все три оленя одновременно повернулись ко мне спиной и понеслись в первых прыжках панического бегства, я, не отдавая себе отчета, что делаю, как дикарь, движением опережая мысль, снял с плеча ружье, сбросил пиджак, приложился и выстрелил в самца из правого заряженного дула. Пуля попала в затылок. Олень рухнул, убитый наповал на втором прыжке. Самка с детенышем, ломая кусты и ветки, ураганом понеслись вниз по склону.

Рисунок. Я стоял на перевале над трупом оленя. В руках двухстволка, еще не остывшая...

Я стоял на перевале над трупом животного. В руках двухстволка, еще не остывшая. В ушах не успел еще отзвучать удар выстрела, мысли не оформились, как слева я услыхал холостой выстрел берданки, а немного погодя впереди ответно выстрелили из другой. Это стража сигнализировала о происшедшем. Я попался.

— Что я наделал!—похолодел я.— Что теперь делать?..

Олень, лежащий на земле, закинул ветвистую голову, дрогнул и замер. Черные глаза потускнели, вяло раскрылась пасть, нежные ноздри запачканы землей. Слева что-то крикнули по-грузински, впереди ответили.

«Бежать! — мелькнуло в голове.— Куда? Сторожа кинутся в погоню. Я плохо знаю местность, а им знакомы все лазейки и тайники. Бежать назад? — Что пользы: я пройду лес и выйду на открытое место. Слева идут, впереди идут...»

Я поворачиваюсь и по гребню холма, спотыкаясь, иду вправо. Сперва пошел медленно, но потом в меня вселился инстинкт самосохранения. Думал уже об одном — убежать бы, скрыться, закружить по лесу, обмануть сторожей и уйти невредимым. Бегство поставило меня вне закона. Я стал дичью, за мной охотились.

Низко пригнувшись, я крупно шагал среди кустов. Шляпу я потерял, рукав пиджака разорвал о ветвь держи-дерева. Сердца не чувствовал. Я сразу схватывал все, что делалось кругом, слышал все шумы леса, все крики птиц: каким-то непостижимым образом я приобрел способность мгновенной ориентации. В уме вся местность нарисовалась четкой рельефной трехверсткой. Я знал, куда итти, ждал удобных моментов и я использовал все, что попадалось мне на пути.

Теперь, в неслышных чувяках, грузины-сторожа угадывают мой путь по лесу, как всякий охотник может предугадать по разным особенностям местности и привычкам зверя его путь. В меня вошел лес целиком, со всем его сложным бытом, с тресками, гулами, шелестами и запахами. Я знал: над трупом оленя сейчас склонился грузин. Я знал: сторож выпрямится, мельком посмотрит на примятую траву, немного удивится на выстрел среди дня по такому крупному зверю. Животное записано статистической единицей в книгах. Крикнув товарищу, грузин пойдет за мной следом. Он не побежит туда, откуда я пришел, по тем же соображениям, по каким и я не сделал этого. Он идет по пятам. Слева, по ущелью несомненно идет другой, а впереди возможно стоит и ждет с берданкой наготове третий. Сколько их здесь?..

Я проскальзываю под ветвями деревьев, минуя сучья и пни змеиными поворотами тела. Смахиваю с лица паутину, останавливаюсь и слушаю не только ушами, которые вероятно двигаются, но всем пылающим от жары лицом, всем телом. Слушаю и иду дальше.

Рисунок. Большой обломок скалы срывается и падает, вместе о ним проваливаюсь и я...

Мне надо пробраться до начала ущелья, перейти его, добежать до другого, тесного и темного, и по дну его, по течению горной речки, шум которой я слышу, спуститься вниз. А там горы переходят в плато, немного дальше начинаются расчищенные дорожки аллей, газон, фонари, площадки, люди. Только там я смогу, придержав сердце рукой, вздохнуть и тихонечко пойти, как беззаботный гуляющий.

Бегу. Передо мной на горе, полускрытый кустами, стоит сторож. Он смотрит прямо на меня. Я кидаюсь вправо. Он вскидывает ружье. Я на краю обрыва. Под ногой качается камень, большой обломок скалы срывается и падает, вместе с ним проваливаюсь и я. Внизу деревья. Их вершины на уровне края обрыва. Вместе с камнем я лечу на них. Замечая все детали происходящего, цепляюсь за ветки клена. Камень ломает ветви, клонит дерево, сгибая дугой, и летит на дно пропасти. Треск оглушает меня, дерево, согнутое тяжестью камня, снова выпрямляется, и я взлетаю на воздух и перелетаю на противоположный край обрыва. Мое падение и мой полет по двадцатиметровому пространству произошли в несколько секунд. Я встал на-четвереньки и обернулся.

На перевале стоит сторож с наведенным на меня дулом берданки. На высоком клене качается мой пиджак, скатываются по обрыву камушки и песок, клен дрожит, задают мелкие сучки и листья. В тот момент, когда прозвучал выстрел, я нагибаюсь и прыгаю вперед. Крупная дробь плющится о камни. Грузин кричит что-то непонятное.

Я вижу перед собой песчано-каменистую осыпь. Еще шаг—и вступаю на песок. Ноги утопают в песке, он начинает двигаться, я стараюсь удержать равновесие, но падаю. Движение песка ускоряется, он течет по склону, мне это не нравится. Я подымаюсь и хочу итти вверх. Но песок затянул мои ноги до половины икр, и вместе с потоком щебня я стоя, размахивая руками, мчусь вниз. Пыль слепит глаза. На дне, полузасыпанный, я поднимаюсь и гляжу на гору. По склону продолжают стекать ручьи песка. Он шумит и блестит на солнце.

«Путешествие!—подумал я.—Это получше эдиссоновских движущихся лестниц. Мягко и скоро».

Надо было убегать. Сторожа организовали облаву. С намеченного пути я сбился. Сперва изображал из себя снаряд катапульты '), потом естественный конвейер доставил меня на дно оврага. А дальше? Направо бежать — оттуда приближается погоня. Налево — я попаду в объятия стрелявшего по мне сторожа. Недолго думая, подхожу к отвесной скале и дергаю путаные сети плюща. Крепок. Его корни и ветви покрыты щетиной, вросшей в камни и деревья. Я подтягиваюсь на руках и ползу вверх. До края скалы десять метров, а лезть необходимо. Хватаюсь за обрывающиеся листья и усики, жду каждую минуту падения, ботинки исцарапаны, руки в крови, к потному телу прилипла трава и песок. Нет, пожалуй, в таком виде смирно и равнодушно пройти по аллеям парка среди гуляющих будет трудновато... Карабкаюсь все выше и выше, хватаюсь за камни, рву брюки о край скалы, стискиваю зубы и — наконец-то! — ложусь животом на землю.

1) Катапульта — метательное орудие древних.

Подымаюсь и бегу. Грабовый лес на вершине горы на время меня скрыл. По пройденному мной пути погоня не пойдет. Она обойдет стороной, а я смогу отдохнуть.

Гляжу вперед. Вот начинается ущелье. Оно тянется на три километра и доходит до двух маленьких заводов, кирпичного и скипидарного, на краю курортного плато.

Но как пробраться незамеченным? Беру в рот какую-то горькую травинку, жую ее и соображаю:

«Что теперь? На время я обошел своих преследователей».

Во мне поднялось чувство превосходства. Так же лежит в минутном отдыхе волк. Все тише и тише вздымается грудь, дыхание делается ровней, сбегает пленка с глаз, высыхает потное тело и снова становится гибким и напряженным.

На страшной высоте в небе висел на одном месте коршун. Прямо перед лицом танцовала над синим маком стрекоза. В траве гуськом спешили муравьи, таща яйца и соломинки. На далеком заводе прогудел гудок на обед. Солнце совсем пропало в раскаленном добела небе. Над землей, дрожал зной, в котором далекие предметы казались струящимися вверх.

Вот начинается лощина. Высокий лес, переходящий местами в мачтовый. Журчит ручей. Немного ниже я заметил деревянный жолоб. По сторонам его были навалены напиленные и расколотые дрова. Я посмотрел на них, перевел взгляд на жолоб, и блестящая мысль заставила сразу выскочить и побежать. Здесь работали дровоколы. Жолоб, сбитый из четырех досок, шел почти с самого верха горы но ущелью вниз к кирпичному заводу. Вода ручья падает в жолоб. Долго и трудно доставлять дрова на лошадях. Дровоколы на месте заготовляли поленья и спускали по жолобу. Лес вместе с водой в несколько минут оказывался на месте.

«Ладно же! — подумал я. — Я перехитрю всех сторожей в мире. Но надо торопиться».

На горах, слева и справа перекликнулась приближающаяся погоня. По ущелью поднимался еще один сторож. Я ползу ему навстречу. Только бы добраться до начала жолоба раньше его! Жолоб стоит не на земле, а на трехметровых подпорках над руслом ручья.

Мне везет: рабочие ушли на обед.

Ползу по трасе среди мелких кустиков и сосен. Смола пачкает оде-жду и лицо. Сторож идет навстречу. Кто раньше? Затаив дыхание, я влезаю в жолоб. Вода горного ручья холодна, остатки одежды намокают. Ползу по жолобу к кучке застрявших поленьев. Вот я уже над землей. Лежу и жду.

Вода вливается в брюки и вытекает через ворот. Я притаился пестрой гигантской саламандрой. Сторож проходит внизу. Я слышу его осторожные шаги, его дыхание. Он прошел. Я тихонько толкаю поленья. Не поддаются. Неужели мой план провалится? Тогда я пропал, мне уже никуда не убежать... Толкаю поленья изо всех сил. Ура! Они тронулись. Какое-нибудь полено встало поперек или зацепилось за выступ доски и задержало другие. Впрочем, это и явилось причиной моего спасения: не мог же я на собственном животе по корявым занозистым доскам спуститься вниз. Я вползаю на поленья — одно под ноги, другое под живот и грудь, руки на третьем. Вода набирается, подходит, взбухает, и в то же мгновение на образовавшеися волне все поленья, а вместе с ними и я стремительно несутся вниз. — Держи-и-и меня!.. Зорко смотрю. При такой быстра те можно содрать кожу от плеч до пяток, задев шероховатый край доски...

Склоны ущелья мчатся вверх, впереди повороты жолоба, горы расступаются, разбегаясь стадом баранов. Только солнце скачет вместе со мной по качающемуся небу.

Сторожа остались позади. Им останется на память моя шляпа, изодранный пиджак и двухстволка. Пускай они там кружатся, недоумевая, куда же мог скрыться загнанный им в тупик глупый горожанин, зачем-то убивший великолепного оленя.

У меня захватывает дыхание. Я начинаю терять сознание. Солнце мечется в глазах, горы перекувыркнулись, небо то внизу покажется, то бросится вбок, ели и сосны растут корнями вверх, коршун молниями бороздит свет дня, пятна, круги, точки...

Рисунок. При такой быстроте можно содрать кожу от плеча до пяток, надев шероховатый край доска...

Не знаю, сколько времени я падал, не знаю, каким образом остался цел, если не считать пустячных ссадин и заноз. Жолоб делает поворот за поворотом, круто спускаясь. Мне кажется, я сейчас оторвусь от поленьев, стрелой помчусь в приближающийся со скоростью экспресса бок горы, вопьюсь в нее раскаленной головой и пробуравлю землю до самого центра...

Последний поворот. Жолоб кончается. Блестящие мокрые поленья живыми рыбами выскальзывают из него и падают на целую груду дров. Тяжесть моего тела ускорила спуск. И вторично в этот день я пулей вылетаю из естественного самострела, головой вперед, с шестиметровой высоты. При падении мои глаза схватывают узкоколейный путь, вагонетку на нем и отдыхающих рабочих.

— Мне надо миновать их,— говорю я себе.

Приподнимаюсь, скатываюсь по дровам, кидаюсь к вагонетке, выбиваю дрожащей рукой подложенный под колесо камень, сажусь в нее и качусь, сперва медленно, потом быстрей и быстрей, мимо оторопевших рабочих, мимо штабелей дров, дровяного сарая, завода...

Узкоколейка шла круто вниз к кирпичному заводу, потом заворачивала и подходила к скипидарному заводу, а дальше проржавленные рельсы вели к склону горы.

Метеором, громыхая, проскочил я мимо двух заводов. На повороте вагонетка промчалась на двух боковых колесах, так силен был крен. Я вцепился в края. Путь пошел с подъемом. Вагонетка проскрежетала по ржавым рельсам и соскочила на землю. Я покатился кубарем.

— Теперь меня не догонит и сам шайтан! — пробормотал я, ощупывая себя. — Я побил все рекорды по кросс-коунтру *)... Но я больше не буду в заповедниках стрелять в оленей. Нет, нет, ни за что не буду, и не думайте уговаривать!

1) Кросс-коунтры — бег по пересеченной местности.

Пошел медленно, прихрамывая. Началось плато. Кое-где виднелись оживленные группы отдыхающих. Доносился смех и возгласы.

Вид у меня был ужасный. Ботинки, исцарапанные и порванные, никуда не годились. Я сел на землю, снял их и вытряхнул мокрый песок и камушки. Кое-как почистил брюки, оправил рубашку и вытер носовым платком голову. Только теперь начали проявляться разные боли. Ногти ободраны, колено болит так, что итти трудно, бока гудят, а в глазах все еще мелькают огненные колеса.

Шел тихонько, собирая мысли, вытряхнутые толчками и прыжками из привычных уголков, и укладывая их на прежние места.

Гражданин, полный и грузный, как я, держа панаму в мясистых пальцах, вытаращил глаза и уставился на меня. Я как-то с ним разговаривал в курзале, и мы, встречаясь, каждый раз вежливо раскланивались. Я поднял было руку к голове, но вспомнил, что шляпы нет. Хотя и ныла во мне тупая боль, но я улыбнулся ему и как ни в чем не бывало прошествовал дальше.

На повороте дороги обернулся. Горы не качались и стояли на своих местах. Лес шумел. Свет заливал все кругом расплавленным зноем, солнце стояло неподвижно, яркосинее небо растянулось над головой глянцовитой бумагой. И в вышине, упорно что-то высматривая, попрежнему черной точкой неподвижно висел коршун.

 
Рейтинг@Mail.ru
один уровень назад на два уровня назад на первую страницу