Мир путешествий и приключений - сайт для нормальных людей, не до конца испорченных цивилизацией

| планета | новости | погода | ориентирование | передвижение | стоянка | питание | снаряжение | экстремальные ситуации | охота | рыбалка
| медицина | города и страны | по России | форум | фото | книги | каталог | почта | марштуры и туры | турфирмы | поиск | на главную |


OUTDOORS.RU - портал в Мир путешествий и приключений
ВОКРУГ СВЕТА №4-1977

XX ВЕК: ГАРМОНИЯ ЗЕМЛИ И РАЗУМА

ОЛЕГ ЛАРИН, наш спец. корр.
Фото автора

РЯБИНОВАЯ НОЧЬ

Взбивая винтом мутную рыжую пену, моторка подчаливала к берегу. Я подождал, пока нос ее не ткнулся в мокрый песок, и тогда спрыгнул в воду. Вокруг сапог, мягко ударяясь о них, тут же заструился, заластился гальян, глупая рыбешка с золотисто-зелеными плавничками. Можно было бы, конечно, окунуть руку и выхватить ее из воды в зажатом кулаке. Но в это время неподалеку от нас раздался тугой плеск, и из черного омута вскинулась могучая рыбина. Осветился хищный крючковатый нос, солнечный обод глаз, оранжевые в крапинку плавники.

— Сем-га! — закричал Авдушев и хлопнул себя по колену.

И тут взорвался новый сноп воды, сверкнул розовый, жирный, налитой бок. Рыба выпорхнула из реки, как на крыльях, сбрасывая с себя белоснежную пену, саданула хвостом и снова плюхнулась в чернильную мглу. Водное зеркало колыхнулось от удара, будто его приподняли, и долго еще дрожало и выгибалось под напором уходящих от нас мощных рыбьих тел. Вспарывая поверхность плавниками, семги шли к противоположному берегу, в исконные родовые ямы, и Василий Авдушев провожал их восторженным шепотом:

— Силища-то какая, а?!. Чистые звери! Надо бы нам одну... того. — Но, вспомнив, очевидно, о строгом рыбнадзоровском наказе, осекся: штраф пятьдесят рублей, да еще снасть заберут, да на собрании стружку снимут.

И заскучал Василий Авдушев, осунулся лицом от переживаний. Забрав мокрые сети, а также пластмассовое ведерко, в котором, как насмешка, плескалось десятка полтора ельцов и сорог — все, чем разжились на вечерней рыбалке, мы стали карабкаться по крутой красной щелье, по скользкой осыпающейся тропинке, которая вела в Азаполье.

Деревня выстроилась на угоре широко и нарядно. Вечерний закат обливал крыши домов тяжелыми, будто воспаленными, красками и такой огонь разжигал на окнах, что казалось, стекла не выдержат и полопаются от жара.

Знатное село Азаполье, стародавнее, с традициями: еще в XVI веке приглянулось это место лихим новгородским «самоходам», и пошли они рубить-ставить избы по рыжему косогору, распахивать суглинки и подзолы

еловыми сохами. На полях-рос-чистках, на трех увалах, в окружении прясел и изгородей встали восемнадцать мельниц-ветрянок и множество амбаров на «курьих ножках». А внизу, у берега, как сторожевые башни, замкнули деревню две красовитые церквухи.

Азапольский «древяный городок» был виден на долгие версты. И всякий, кто ни плыл по Мезени, не мог миновать этого «предивного» места, не налюбоваться торжественным парадом старинных построек: слава о селении, о его древоделах катилась от истоков до устья. Возгордились азапольцы от такого к себе внимания и придумали песню, в которой восславили свою деревню: «Да наше славно Азаполье да на горы стоит высокою, да на красы стоит великою, да на восходе красна солнышка, да на закате светла месяца, да на воздувье-то ветра буйного...»

Сейчас на этом «воздувье», на красном каменистом угоре, стояла одинокая скамья, и мы присели на нее отдохнуть. Внизу катилась Мезень, извивалась в прихотливых и щедрых коленах; на середине реки рождался парной туман, легкими скачками ветра его сносило к дальнему берегу, к зарослям черной ольхи и ивы, и там, коченея и напитываясь холодом, он превращался в сплошное молоко.

У горизонта, играя фиолетовыми боками, хороводили грозовые облака, пытались подковой охватить лес, реку, дальние азапольские уделы. Солнце то появлялось, то исчезало в траурных окоемах туч. По спине и плечам прокатился знобкий холодок.

— Дождь, наверное, будет, — сказал я Авдушеву, но он даже не пошевелился, продолжая рассматривать бегущую воду, в которой шныряла речная молодь, обгладывая длинные мохнатые водоросли. Отсюда, с рыжего угора, просматривался каждый камешек на дне.

Высокие тучи медленно накатывались на село, застилая дали и истончая до сумерков и без того скудный, тревожный свет северной почи. Потемнели окна, замкнулись в печали заросли цветущих рябин, еще минуту назад полыхавшие в пенном кружеве.

— Баловство! — устало откликнулся Василий, разглядывая горизонт. — Если бы настоящий дождь наладился, так травы бы навострились. И овцы ревком заревели бы. А это что... баловство.

Сегодня у Авдушева выдался трудный, хлопотливый день, и слава богу, что он подошел к концу. С раннего утра Василий (и я вместе с ним) разъезжал по совхозу, по дальним и ближним полям и фермам, и везде у Авдушева находились срочные дела.

Такая уж должность у него — главный агроном совхоза «Мирный»; к тому же директор хозяйства недавно ушел в отпуск, прибавив к непосредственным авдушевским обязанностям десяток других забот. А совхоз большой — четыре отделения с земельной площадью более 15 тысяч гектаров. Хочешь не хочешь, а приходится разрываться: таково, наверное, свойство беспокойной профессии земледельца. Хоть посевная и позади, и пахота под черные пары недавно закончена, зато травы в низинах уже кое-где наливаются тугой, сочной спелостью и не сегодня-завтра попросятся под косилку. Тут уж зевать некогда! Грянет ударная сеноуборочная страда, и уйдут по реке караваны моторок, развозя людей на дальние покосы и пожни. Каждый клочок сена будет браться там тяжким потом, в отрыве от семьи и дома, в длительной комариной блокаде. И если сейчас, именно сейчас не проследить за ремонтом техники, не укомплектовать сенокосные бригады, не организовать подвоз горючего и снаряжения на места — кто, как не он, Василий Авдушев, будет в ответе?

В сущности, мы с Авдушевым не ездили, а плавали: совхоз растянулся на добрых 35 километров вдоль Мезени, оседлав припойменные участки земель, окольцованные тайгой, и в дороге Василий шутил, что по знанию фарватера с ним, наверное, не сравнится ни один речник.

Так мы и кочевали весь день: от одного отделения — к другому, из Мелогор — в Кильце, Погорелец и обратно. А когда вечером подплывали к азапольской щелье, увидели полдюжины легких, как пироги, лодок, загруженных новенькими сетями, и рыбацкое сердце Василия дрогнуло от ревности: «Эдак без нас всю рыбу выловят. Неужели допустим?» И, поужинав на скорую руку, мы рванули следом за ними.

Сорок три года, прожитых Василием Авдушевым, прошли по нехитрой крестьянской формуле: «где родился, там и пригодился».

Семилетка, курсы механизаторов, тракторист, бригадир. Партийная школа в Вологде... Двенадцать лет назад, осенью, когда он вернулся домой с новеньким дипломом агронома, деревня и ее владения показались ему худыми и заброшенными: сиротливые дома под ненастным небом, увязшие в грязи сеялки, запущенные поля, выпасы, прогнившие крыши на скотных дворах.

Про Азаполье тогда зубоскалили: черт, мол, мерил до нее версты, да веревку утерял. Деревня отгородилась от мира непролазными болотами и гибельными мхами. А до райцентра всего-ничего — 80 километров, но поди доберись, если река судоходна только два месяца в году.

Азапольцы привыкли жить вольно: и за хозяйство держались, хоть и приработок был невелик, и сами не плошали. Кто семгой баловался, кто на охоту похаживал, кто огородничеством занимался, а кто помоложе, тот в город подавался, гонимый переселенческим зудом. Иные старожилы бахвалились: хоть и бедно живем, зато сами с усами; нас не трожь, и мы тебя в обиду не дадим.

Но тронуть пришлось. Авдушев видел, как поскуднела, поубавилась земля, просила помощи. Площади угодий заболачивались, сокращались буквально на глазах. Лес наступал на сенокосы, глушил культурные травы. Даже пашня кое-где стала зарастать «нежитью поганой», и нужно было срочно спасать землю, с которой худо-бедно, а все ж кормились далекие предки.

Чтобы снова повернуть деревню лицом к земле, понадобилось немало времени. Авдушеву вначале не верили, встречали в штыки многие его начинания. И если бы не поддержка нынешнего директора Фофанова, если бы не внимание, которое в последние годы стали уделять Нечерноземью, трудно сказать, что стало бы с хозяйством...

Шесть картошек, что привез Василий из Вологды, шесть ядреных клубней небывалого морозоустойчивого сорта, которые он выпросил у местного селекционера, были тем авансом доверия, который оправдался в будущем. А вначале никто и слышать не хотел о новом сорте: зачем лишние хлопоты? Жили — не тужили и еще проживем. Даже видавшие виды огородники, криво усмехаясь, разводили руками: «Эка невидаль, «вологодка»! Да ты, Вася, и впрямь чудак!..» Но когда у всех стужей побило всходы, а у Авдушева поднялись невредимые шесть стеблей с нежно-синими цветами-глазками, люди валом повалили на его огород и долго удивлялись: действительно невидаль! А осенью выпрашивали «вологодку» для своих наделов...

Теперь эта картошка заполонила окраины села. И если Василий вспомнил эту историю, то только потому, что, возвращаясь с реки, мы проходили мимо его огорода, где когда-то пустили ростки шесть невиданных клубней.

Село обложили высокие сизые тучи с нежными окалинами по краям. Настраивая голос, нестрашно рокотал гром, и молнии одна за другой посылали предупреждения о дожде. Река и небо сделались одного цвета; в тусклом сиреневом дыму мерцала распаханная земля.

— Хотите, покажу свое любимое поле? — вдруг предложил Авдушев.

— Сейчас? — удивился я. — А гроза?

— Баловство! — отрезал Василий, не допуская возражений, и легким кошачьим махом, без всякого напряжения, взял деревянную изгородь. — Ну давайте!

Ничего не поделаешь, я разбежался и прыгнул следом за ним.

Без таких изгородей — «огородов» — невозможно представить себе ни одну северную деревню. Они опоясывают жилье с приусадебным участком, пашни, выпасы, сенокосы. Когда-то многокилометровое деревянное кольцо подступало к самому лесу, защищая поля от скота, но уже подгнило и кое-где развалилось, да и нет в нем теперь особой надобности. Скот на лето перегоняют на другие, более отдаленные пастбища.

Мы шли низиной вдоль изгороди, раздвигая мокрые туманы, и белесые волны-облака смыкались за нашими спинами, как занавес. Небо опрокинулось, смешалось с хилым подростковым леском, и оттуда тянуло вязкой болотной прелью, гнилыми испарениями. Под ногами трещал валежник, сочно всхлипывала подпочвенная вода, кипела пузырями. С заплесневелых осин сочились мутные струйки.

Я отшвырнул слой перепревшей листвы; обнажилась бугристая, в рубчатых складках земля, опутанная корнями. «Неужели пашня? — мелькнуло в голове. — Конечно, пашня!..» По этим складкам-рубцам, по остову трухлявой изгороди, что вела к зрелому лесу, я понял, что стою на заброшенной борозде. Когда-то здесь хозяйничал плуг, взрезая пружинящую, разваливающуюся надвое стерню, а теперь качались жиденькие осинки вперемежку со «злыдень-деревом» — ольхой, и все вместе зарастали иван-чаем и пучками болотной травы. Крошечный клочок поля пришел в упадок, капитулировал под натиском тайги и болота. Неужели навсегда?

Василий нахмурился.

— Черной ольхе только волю дай — пойдет гулять по полю: не остановишь! Срезать косилкой бесполезно, на другой год новые побеги даст. Только с кор-нем! — И он попытался выдернуть гибкий кустик.

Вчера я видел, как неподалеку отсюда совхозные тракторы освобождали от кустарника полезную землю. Выжимая болотные сгустки, мощные С-100 врезались в осиновые заросли, давили злые побеги; зубастые ковши выворачивали наизнанку замоховевшие пни, и те, лопаясь всеми своими щупальцами, открывали черную застоявшуюся почву, в которую стекала ржавая влага... Мне объяснили, что год-другой эти земли-перелоги будут отдыхать, накапливая силы для будущих урожаев, а потом их возьмут в хозяйственный оборот, как взяли уже не один десяток бросовых лесных гектаров.

— Пришли, — неожиданно сказал Авдушев, останавливаясь на краю свежевспаханной полосы. — Вот оно, Чирополье...

Если раньше я чувствовал себя узником леса, то теперь растерялся от простора. Северные пашни, как правило, это куцые лоскутки земли, разделенные тайгой, на которых топчется «размашистая» техника. А тут взгляд тонул в неоглядной дали. Поле убегало за горизонт, терялось в росистой сиреневой мгле. Срединная Россия!

— Что за слово такое — Чирополье? — поинтересовался я.

— История, — веско протянул главный агроном. — Здесь под каждой бороздой история. Тут Чир бороздил, левее — Марк, на той стороне — Федотка... Пришли сюда в неведомые времена лапотные отроки, первопоселенцы-черносошники, и окрестили владения своими именами. Так и пошло. Есть у нас еще Андрейкова навина1, Тюненых навина, Карасова навина. А Меч-поле — слышали? Лих-поле, Мать-поле...

1 Пашня, отвоеванная у леса.

Мать-поле! Как надо было любить эту холодную тяжелую землю и радоваться, когда она выкинет к солнцу шаткий зеленый росток, чтобы сложить такие слова.

— Сейчас у меня там капуста растет, — будничным голосом продолжал Авдушев. — А раньше старики рожь сеяли, ячмень,

овес. Поле каких поискать! Оглоблю посади — тарантас вырастет. Чистый чернозем!

— Откуда ему взяться, чернозему? — не поверил я.

— Откуда? — Василий словно обрадовался моему вопросу. — Тоже история! Нас ведь тут прежде зеленые годы навещали — это когда хлеб на корню вымерзал. Ну и мужики, чтоб от погоды не зависеть, подмошицу на поля таскали — торф по-вашему. Слой земли — слой торфа. Еще раз слой земли — еще раз слой торфа. А весной и осенью почву золой и навозом удобряли. Навоз — он сорняк гонит... Вот так это поле и получилось. Мать-поле. Чернозем...

— А на других землях как? — допытывался я.

— По-всякому бывало. И дело тут не только в удобрениях. Если поле на юго-восток смотрит, можно не сомневаться — урожай будет. Там, где повыше, где солнечного угрева побольше, тоже созревает быстро. Редкий год семена не всходили... Ну а если низина с мокрелью — хорошего не жди, первым делом побьет. — Он посмотрел на высокие растрепанные тучи, в которых испуганными птицами метались молнии, и добавил: — Ветра тоже влияют. От северика мы тайгой прикрыты — в общем не страшно. Летник — он теплый, с юга дует. Ну а шалоник1 — тот баламут: днем с дождем приходит, и вся работа насмарку... От серой стены леса отделилась высокая сгорбленная фигура с берестяным пестерем за спиной. «Кого там носит?» — хмыкнул под нос Авдушев и пошел навстречу. Человек тем временем уселся на краю борозды и пристально разглядывал землю.

1 Юго-западный ветер.

— Михайлыч, ты ли? — обрадовался главный агроном, и долговязая, сложенная перочинным ножом фигура качнулась в его сторону. Я увидел сухое, перевитое морщинами лицо, в котором, как вызов, плавали острые ястребиные глаза.

— Кто здесь пахал? — вместо приветствия командным голосом возгласил старик, будто это не он, а Авдушев ходил у него в подчиненных.

— Не помню, Михайлыч. Надо в наряды заглянуть, — простодушно оправдывался Василий, не замечая, что старик медленно закипает злостью.

— Вот-вот, «в наряды заглянуть»... Бумажкой, выходит, прикрываешься, через цифирь с людями беседуешь, — воинственно наседал он. — Была б моя воля, я б этого тракториста березовой кашей накормил, а сверху бы твой наряд привесил. Пущай ходит!

— Ты чего расшумелся, дед? — засмеялся Авдушев. Он не ожидал, что разговор примет такой оборот.

— Чего-чего... Пахать надо, а не пакостить! — Он показал на крайнюю борозду, где громоздились бесплодные пласты глины вперемежку с землей; кроме того, был срезан дерновый пласт, отделяющий пашню от леса. — Души нет у твоего молодца, не приучен на землю глядеть. Отработал погонные метры — и ладно.

— Ну ты это... загнул, — насупился главный агроном, принимая начальственный вид. Даже ночью ему не давали остыть от хозяйственных забот. — А насчет тракториста — разберемся...

— Ну а вам-то приходилось пахать на этом поле? — поспешил я с вопросом, чтобы снять напряжение.

Старик даже задохнулся от обиды:

— Во сказанул-то! Да я его — с закрытыми глазами!..

— Верно, верно, — примиряюще заметил Авдушев. — Михайлыч — пахарь знатный.

— Знаткий — не знаткий, а безобразьев себе не позволял. — Старик разгладил морщины и вроде повеселел. — Мне ить восемьдесят два — так? Отыми три десятка лет на мальчишество, да на войны разные, да на пенсию — считай, полвека в земле ковыряюсь. — Он круто повернулся в мою сторону. — Про Андреевну1 слышал? А про шар-кунью2? То-то и оно. А в прежнее время мы их из елового корня делали, из кокоры. Ходишь, бывало, в лесу, выбираешь подходящую основу: где сухо — тут брюхом, а где мокро — там на коленочках. Хошь и выбор велик в лесу-то, а все не то. Ну а ежли нашел кокорину — тут уж пахарю сердечная радость. Долгий век прослужит. А уж землю пойдет наяривать — запоешь!

1 Старое название сохи.
2 Борона с еловыми пальцами.

На лицо старика легла довольная улыбка. Он встал в борозду, уперся руками в воображаемую Андреевну и стал похож на былинного Микулу Селяниновича.

— На середине поля головой думаешь, а по закрайкам, на поворотах — там руками. Весь ум в пальцы уходит... В поворотах-то — весь толк пахоты. Умри и не дыши! И держись одного только природного указа. Коня пашенного слушай, не унижай его охлесткой, рукам своим доверяй. Через руки-то душа тебя наставляет... По закрайкам-то сорнячок озорует — мятлик, чемерица, лебеда всякая. Осинка с ольхой тоже к борозде подбираются. Вот и подрежь землицу так, чтобы этой нечисти ходу не дать. Ни весной, ни летом, ни во веки веков!..

— Хорошо излагаешь, Михайлыч, — рассмеялся Василий. — Тебе бы лекции читать...

— Ты, Василий, помолчи, — обиделся старик. — Ты еще молодой, не знаешь про старые времена. А у нас ведь всяко бывало. Бывало, и без хлебушка насиживались, год-два голодовали, а бывало, дак по пятьдесят пудов ячменя брали.

— Так уж по пятьдесят?!—не поверил главный агроном.

— Так уж по пятьдесят! — настаивал дед.

И они заспорили с новой удалью, выкладывая неотразимые, с их точки зрения, доводы. Старик утверждал, что земля выдохлась, устала от моторизованного давления, и призывал в свидетели старый крестьянский опыт. Василий же защищал технику, защищал яро и убежденно, хотя и признавал, что на некоторых пахотах из-за бесконечного движения машин происходит уплотнение почвы, и нежным росткам трудно пробиться через этот барьер. Вода и воздух почти не проникают внутрь, и происходит «закупорка» семян. Кроме того, говорил главный агроном, тяжелые тракторы своими гусеницами разрушают структуру почвы, распыляют крупнозернистые комочки — конденсаторы влаги, и растениям, чтобы выжить, приходится бороться с сорняками, (которые в этой влаге нуждаются меньше... Какой выход? Нужно создавать такие машины, чтобы за один проход убивать сразу нескольких зайцев — вспашку, культивацию, внесение удобрений и так далее.

Старик, довольный, хлопнул Авдушева по плечу.

— Дак мы об одном глаголем, Вася. Ты по науке кроешь, а я по природному указу.

— Нет, Михайлыч, не об одном, — упрямо не соглашался Василий. — Вот ты шумишь: почвы обеднели, отощали... Давай выясним — какие почвы? Они ж ведь непостоянны, они все время в новых качествах пребывают. Изменяется среда — и тут же изменяются температура, влажность, кислотность почв... Вот, скажем, вырубим мы боровой лес — что будет?

— Климат похолодает.

— Верно, похолодает. И почвы мигом отразят эти изменения — влаги меньше станет, полезных микроорганизмов, гумусных кислот... У нее ж своя память есть, у земли-то, ну что-то вроде амбарной книги. И все мы по-своему пишем на ее страницах. Главное бы — не наврать...

Из сизых, подпаленных молниями туч ударила раскатистая дробь и утихла в отдалении. Михайлыч надел шапку, прислушался.

— Илья-пророк закричал. Видать, гневается, что дождя нет. — Он поднял свой пестерь, в котором лежали мотки свежей бересты, и протянул нам сухую, с чугунными мозолями руку. — Нать домой двигать, а то старуха заругается. Бунчливая у меня старуха, заколоколит — дак в ушах звенит. — Запал у него кончился, и он стал похож на примерного семьянина, которого дома ждет горячий самовар с бубликами. — Прощевайте, люди!..

По истоптанной глинистой тропинке мы пересекли сырой осинник и вышли к реке. В этом месте Мезень сплеталась с многочисленными протоками и старицами, образуя огромную пойму. Синеватые лезвия русел вспыхивали под молниями и, прикрытые туманными дорожками, растекались среди серебристо-светлых кустарников й болотин, в которых кричали проснувшиеся коростели. Отсюда, с лесистого верха, пойма напоминала распластанное дерево: ствол — сама река, а изогнутые ветви — ее притоки, протоки, промоины, старицы, ручьи. Синими щупальцами расползались они по низине, охватывая площадь в сотни гектаров, и, сливаясь друг с другом, составляли самостоятельные системы.

Шел третий час ночи, но усталости не чувствовалось: видимо, сказывался свет, текучий, переменчивый, тревожащий сердце свет мезенской ночи. Да и воинственный старик подбавил бодрости.

— Мне вот говорят: аллювий... богатство... золотое дно, — нарушил молчание Авдушев. — Руку протяни — и достанешь. — Он показал на пойму, на огромный, иссеченный руслами луг, который терялся в складках тумана. — Правильно говорят! А вот поди-ка дотянись. Ну хорошо, — рассуждал он сам с собой, — осушим мы болота, пророем канавы, выкорчуем кустарник, старицы спустим в реку — технику нам обещали. Освободятся две с половиной сотни гектаров для пастбищ, сенокосных угодий и пашен. Весомая прибавка? Для наших палестин — дак очень... А как будет с землей, откуда уйдет вода? Не изменится ли растительность? Не переведется ли рыба в протоках? — Он дружески потянул меня за рукав. — Ну-ко сплаваем, а?! День да ночь — сутки прочь...

Цепляясь за кустарник, мы спустились с крутого берега и сели в первую попавшуюся лодку. «Ничего, хозяин не заругает», — успокоил меня Авдушев и стал править к ближайшим зарослям.

Туман понемногу расходился, подымаясь вверх льняными слоистыми прядями, и вскоре перед нами открылась капиллярная сеть проток и промоин, в которых приходилось лавировать, чтобы не наткнуться на бурый, замоховевший ивняк. На его фоне четко просматривалась ватерлиния весеннего паводка. Она показывала, что вода убыла почти на полтора метра, оставив у корней деревьев завалы грязного и на первый взгляд безжизненного песка.

— Аллювий, — с ходу определил Авдушев. — Аллювий пополам с илом.

Весной, подобно огромной губке, каждая пойма вбирает в себя стремительные паводковые воды. Они несут измельченные частицы почвы, продукты разложения органических веществ, богатых гумусом. Вода постепенно уходит, а ил оседает на лугах и гонит в рост травы, овес, овощи, картофель... Так бывает всегда, когда уровень половодья остается стабильным. Но год на год не приходится, и нередко богатство в буквальном смысле слова уплывает сквозь пальцы. Вместе с плодороднейшим аллювием. И виновными в этом следует считать не только стихию, но и невежество людей, отрицающих законы речных паводков.

Василий правил лодку среди непролазных чащоб, сплетающих над нашими головами стрельчатые храмы. В укромном заливчике спугнули утиную пару, проверили старую авдушевскую сетку, в которой запутались два плюгавых ельца. И всюду Василий замечал уровни весеннего половодья, сравнивая их с другими отметками, пытаясь на глазок установить последовательность и продолжительность затопления поймы через протоки.

Конечно, дело это не одной ночи: нужны совместные исследования гидрологов, биологов, экологов и других специалистов, а также советы коренных азаполь-цев, таких, как Михайлыч, людей с мудрой крестьянской хваткой. Потому что поспешная и необдуманная мелиорация может привести порой к тяжелым и непредвиденным последствиям. А то, что здесь будут проводить осушение, — дело решенное. По дренажным каналам воду выведут в протоки с низкими уровнями, выкорчеванный кустарник, может быть, используют для защиты берегов от размыва. Ну а заболоченные луга, которые сейчас оккупировали грубые, крупностебельные мятлик и щучка, пойдут под черные пары. Со временем здесь высеют овсяницу луговую, тимофеевку, лисохвост. Авдушев многого ждет от реконструкции поймы и многого опасается.

Когда наша лодка ткнулась в болотистый луг и под ногами захлюпал гнилой кочкарник, Василий сказал:

— Была у нас такая идея — понизить уровень воды в мезенских притоках Курья и Чуега, превратить их в замкнутые водоемы. Но подумали-подумали — и отказались. Чего мы добьемся?

Луга, положим, станут суше. Ну а рыба — не лишится ли она привычного корма, пастбищ для нагула? А как быть с режимом аллювиальности? Вдруг перестанет поступать паводковый ил? Или же, наоборот, наносы будут избыточными? Наконец, что станет с растительностью, береговым рельефом? — Он усмехнулся. — Пока пойма задает нам вопросы, а вот с ответами не спешит...

На небе все еще лохматились тучи, бессильно вздрагивали зарницами, но края их уже зарозовели, напитались светом невидимого нам солнца. Проснулись кулики на болотах и с резкими криками, макая крылья в воду, стали носиться над спящей луговиной... Мы плыли в сторону Азаполья, и туман исчезал, как пелена с глаз, и все вокруг постепенно обретало свой объем и свои очертания.

В этой прохладной, сочной тишине выделялся каждый звук, жил долго и распевно. Вот рядом с кормой вскинулась шальная рыбина, где-то вдалеке взлаяла собака, гулко рассыпался перестук старенького «Ветерка»... И незаметно подкралась усталость, навалилась на глаза сладким, обволакивающим теплом.

— Хотите, стихи почитаю? — словно из тумана выплыл ко мне голос Авдушева. И, не дожидаясь согласия, он стал декламировать: — «Плывешь на лодке мимо щельи, как кремль, высокая стоит вверху деревня Аза-полье, а вниз спускается косик...» 1

1 Деревянная лестница, ведущая с откоса вниз.

Из-за льняной завесы вырос красный берег с уткнувшимися в него моторками, потом цепочка черно-рыжих изб с уютными дымами, сиреневые прямоугольники полей, старые мельницы на угорах...

— Что это с вами, Василий? — не выдержал я.

Он засмеялся:

— Рябиновая ночь влияет.

— Как это — рябиновая?

— А примета есть такая: когда рябина цветет, всю ночь молнии играют, а дождя нет. Вот как сегодня...

В эту минуту новорожденное солнце высветило одинокий белый куст с тяжелыми гроздьями цветов. Мне показалось, что в нем заблудился туман...

Архангельская область, село Азаполье

 
Рейтинг@Mail.ru
один уровень назад на два уровня назад на первую страницу