Мир путешествий и приключений - сайт для нормальных людей, не до конца испорченных цивилизацией

| планета | новости | погода | ориентирование | передвижение | стоянка | питание | снаряжение | экстремальные ситуации | охота | рыбалка
| медицина | города и страны | по России | форум | фото | книги | каталог | почта | марштуры и туры | турфирмы | поиск | на главную |


OUTDOORS.RU - портал в Мир путешествий и приключений
ВОКРУГ СВЕТА №4-1977
ДИК РАФСИ

ЛУНА И РАДУГА

Рассказ австралийского аборигена Гара-Гара Губалаталдина, называемого белыми Диком Рафси и ставшего художником, о своей жизни.

БЕЛОЛИЦЫЕ

Отец метнул копье в ската, когда услышал крики людей сверху, с обрыва. В возбуждении они подпрыгивали и указывали куда-то в сторону моря. До него донеслось: «Йокай, валпа, валпа, дун-га, киал!» — «Глядите все, все, к нам снова плывут на кораблях люди, у которых лица из белой глины». Губалаталдин — так звали моего отца — сунул ската в сетку с рыбой и поспешил к своим сородичам, сгрудившимся на вершине скалы.

Уже не в первый раз за последние годы отец видел этих белолицых людей на необычных лодках, которые скользили мимо нашего острова Лангу-Нарн-джи. Обычно они плыли вдали от берега, и никто не видел, чтобы люди на них гребли, — словно по волшебству лодки неслись сами под сенью громадных белых раковин. Затем они исчезали в дальнем конце большого залива Бангубелла, к северу от нас.

В молчании люди смотрели, как лодка проплывала у северного края Лангу-Нарнджи. Все вскрикнули от изумления, когда одна из больших белых раковин опала, а лодка плавно повернула и двинулась в бухту. Потом в воду что-то упало, и раздался такой грохот, что отец и другие люди в страхе кинулись бежать. Они добежали до кустарника у холма Динглема и спрятались.

Притаившись в кустах, они наблюдали, как непонятные люди спустили лодку и стали грести к берегу.

Лардилы — люди нашего племени — боялись их. Старики из племени янгарлов с острова Ден-хем и люди других племен уже рассказывали им, что белолицые могут убить человека громом или посылают невидимые стрелы, которые продырявливают тело.

Белые вытащили из лодки какие-то вещи, отнесли их на берег и положили на отмели. Один из них посмотрел в сторону холма и начал что-то выкрикивать. Он, видимо, обращался к тем, кто спрятался, и все время показывал на вещи, сложенные на берегу. Потом они сели в лодку и отправились на корабль.

С холма увидели, что на корабле ведутся какие-то приготовления; видимо, пришельцы решили остаться на ночь. Поэтому лардилы забрали детей, оружие, запас рыбы и отправи-

лись в глубь острова к озеру, где можно было устроить стоянку и приготовить еду в безопасном расстоянии от белолицых.

Наутро послали мальчишек посмотреть, что делают белые люди. Очень скоро мальчишки прибежали обратно и сообщили, что корабль уходит на север и что вещи, которые были сложены на берегу, там так и лежат.

Когда корабль исчез из виду, мой отец и несколько мужчин решили посмотреть, что же там такое, и, оставив женщин и детей на холме, стали незаметно пробираться к берегу. Они обнаружили какие-то пакеты и коробки, а в них необычные предметы.

Белые люди оставили нам кое-что из еды, желая расположить к себе мое племя. Но все это было напрасно, потому что мои соплеменники не могли понять. как это следует есть. Пакет с мукой люди приняли за глину и стали ею натирать тело и посыпать волосы, а остатки выбросили. Потом исследовали пакет с рисом, решили, что это — личинки шершней или ос и в пищу не годятся. Желтые куски мыла выглядели заманчиво, и их решили разогреть на огне. Когда мыло на углях размякло, моя мать подумала, что оно уже готово, и дала кусок старшему брату. Бедняга Бурруд! Он до сих пор помнит, как страшно у него болел живот. Он и другие дети, которые отведали мыла. сильно разболелись, и все окончательно уверились ь том, что еда отравлена.

...Вот так встретились впервые белые люди и представители нашего племени ларумбанда, или, как их еще называют, лардилы южного ветра. Тогда мы еще не знали, что скоро вся наша жизнь изменится, станет совсем иным уклад, к которому мы привыкли еще с того времени, когда пришли три великих человека из племени баломбанда и создали все, что нас окружает.

Сейчас я могу только рассказать об ушедших временах, о том, как я охотился и делился добычей, переживал беды и невзгоды с людьми моего племени — племени Луны и Радуги — на земле, которая принадлежала нам.

Острова Норт-Уэлсли, расположенные в юго-восточной части залива Карпентария, простираются на северо-восток от Бейли-Пойнт к материку. Люди моего племени населяли Морнингтон, Сидней и Валлаби. Моему отцу принадлежала половина острова Сидней, который мы называем Лангу-Нарнджи, и часть острова Морнингтон. Лангу-Нарнджи и Морнингтон соединяются песчаной косой, появляющейся во время отлива. Ребятишками мы часто перебегали по ней с одного острова на другой.

Наше племя ларумбанда делилось на родовые группы, состоящие из пятна-дцати-двадцати человек, которые в поисках пищи охотились в пределах принадлежащей нам земли. Мы не вели счет времени, мы просто жили, радовались каждой поре года, выполняли священные обряды, танцевали, охотились, ловили рыбу, сражались, любили, воспитывали детей и умирали.

Родился я под сенью пальм в Гара-Гара, что за Губира-Пойнт, и естественно, что назвали меня тоже Гара-Гара. Произошло это примерно в 1920 году, но сколько мне точно лет, я не знаю. Когда мне было лет двенадцать, мать показала место, где я родился, и сказала, что я появился на свет в сезон созревания пальмовых орехов, что бывает обычно в сентябре.

Место для роженицы всегда выбирают заботливо: оно должно быть в тени, где есть чистый песок и запас веток для костра, чтобы отгонять мух. За будущей матерью обычно ухаживает ее сестра, а если нет сестры, то на помощь приходит одна из женщин племени. С моей матерью в это время была бабушка Гаранду.

Кожа у новорожденных светло-шоколадного цвета, но через несколько дней она темнеет. Младенца не показывают отцу до тех пор, пока кожа его не станет совсем темной, примерно через месяц после рождения. Затем мать идет к морю, моется там, купает новорожденного и только после этого, очищенная, идет к мужу. До сих пор большинство людей нашего племени следует этому обычаю. У нас с женой шестеро детей, и всякий раз мне приходилось ждать целый месяц, чтобы увидеть ребенка.

В старое время, когда мальчику исполнялось десять-двенадцать лет, его забирали от матери и передавали на воспитание брату матери, который держал его в строгости и готовил к обряду инициации.

Однако миссионеры, пришедшие на наши острова, заставили нас прекратить обряд. Мальчиков и девочек забирают в школу, чтобы обучить их чтению и письму. Сначала дисциплина там была довольно строгая, а потом за ней перестали следить. Ребята болтаются без дела и ни над чем не задумываются: они растут ленивыми и совсем не умеют охотиться. Но из того, что знают белые, они тоже мало чему могут научиться.

У моих родителей было пятеро детей, все мальчишки. Старшего звали Тунгулминдуга (Кении), потом шел Бурруд (Линдсей), Гара-Гара (так зовут меня), Давул (Дункан) и Варгуджа (Тимми).

Когда в наших местах появились первые миссионеры, Тунгулминдуге-Кенни было около двенадцати лет. Его пытались приучить жить в школе, но он каждый раз убегал к нам в лес. Ему было непонятно учение, и он совсем не смог привыкнуть к одежде. К тому времени, когда умер наш отец, Кении уже был хорошим охотником и мог помочь матери приглядывать за младшими.

Линдсей тоже проучился всего около двух лет, зато трое младших, в том числе и я, закончили почти пять классов.

Мои первые воспоминания относятся к тому времени, когда мать в поисках пищи носила меня с собой. Помню, как она копалась в высыхающем болоте, добывая сладкие луковицы, или как, сидя на песчаной гряде, выкапывала толстые корни маниоки и ямса-бунджи. Помню, как вместе с другими ребятишками я барахтался у песчаного берега в светлой, чистой воде.

В нашем племени не носили никакой одежды, потому что круглый год у нас очень тепло. Только молоденькие девушки носили иногда узенькие с бахромой пояса, прикрывающие переднюю часть тела. Мужчины чаще всего надевали пояса, сплетенные из человеческих волос, чтобы носить на них бумеранги и ножи из раковин. Во время танцев они прицепляли к поясам для украшения кисточку из меха валлаби или опоссума. Никто не стыдился своей наготы, просто мужчины не смотрели на женщин, а женщины — на мужчин. Так велел закон племени.

В прохладные ночные часы, когда налетал порывистый ветер, мы жгли костры. А когда приходило время дождей, мы строили круглые хижины из прутьев, травы и коры. Если же становилось совсем сыро и холодно, мы накрывались кусками мягкой коры чайного дерева.

До сих пор я помню день, когда родители привели меня в миссию. В то время мне было семь или восемь лет, и хотя я не мог полностью осознать происходящее, предчувствовал, что в моей жизни произойдут большие перемены, и это меня пугало. Помню, как плакал я, сидя на плечах у отца, когда мы отправлялись в дальнюю дорогу.

Наступило утро, когда я стоял возле школы, обнесенной металлической сеткой, и горько плакал, глядя, как мои голые и плачущие родители исчезали в лесу.

Однако вскоре я привык к новым порядкам. Здесь-то меня и стали называть Дик и дали фамилию Рафси (так перевели на английский язык имя моего отца Губалаталдин — «Бурное море») 1. У меня появилось трое приятелей: Перси, Дан и Дуглас. Мы были примерно одного возраста и вскоре объединились в группу, чтобы давать отпор другим мальчишкам.

1 «Rough sea». — Прим. пер.

Занимался с нами строгий священник Уилсон. Мы заучивали наизусть цитаты из библии. Если случалось, что кто-либо из ребят ходил без одежды или без разрешения рвал фрукты и овощи в саду, или ленился учиться, его ожидала порка. Провинившегося клали на стол лицом вниз, четверо держали его за руки и за ноги, и по голым ягодицам раз пятнадцать прохаживался ремень, сделанный из резиновой трубки. До сих пор помню, какие волдыри оставались после такой порки.

Вообще жизнь наша была нелегка. Спали мы на полу, подстелив одеяла. Каждое утро около шести нас поднимали. Будильником служил ушат холодной воды. Потом мы носили воду и мыли полы в спальне. Это было необходимо, потому что маленькие мальчики, выросшие в лесу, не привыкли выходить ночью. Одеяла мы вывешивали сушиться на солнышко, а сами выстраивались, чтобы получить работу. Так мы отрабатывали завтрак. Обычно нам поручали собирать хворост, помогать в саду или выполнять какую-нибудь другую работу в миссии.

После завтрака мы шли в церковь. Нашей первой учительницей была миссис Уилсон. Она была очень хорошей учительницей и добрым человеком. Я никогда не забывал о ней и, когда через много лет поехал в Брисбен на свою первую большую выставку, зашел навестить ее. Она тотчас узнала меня и даже вспомнила мое родовое имя Губалаталдин.

Школьных каникул мы ждали, пожалуй, с большим нетерпением, чем белые ребята. В то время у большинства из нас родители жили в лесах на земле, принадлежащей их роду, и лишь некоторые разбивали свои лагеря недалеко от миссии. Когда наступало время каникул, родители приходили за своими детьми. На несколько дней они располагались около миссии, чтобы повидаться с родственниками и друзьями, а потом раз-бредались по лесу. До чего же приятно сбросить с себя одежду, вдоволь набегаться и помогать старшим собирать съедобные коренья!

Вечером мы сидели вокруг костра, слушая рассказы о давно прошедших временах, а ночью нас будили песни мужчин на обряде корробори под перестук музыкальных палочек.

Таких каникул в моей жизни было немного. Я был еще маленьким, когда умер мой отец. Одни говорили, что он умер от гриппа, ведь он был немолод, другие считали причиной его смерти пури-пури — колдовство. С тех пор я проводил каникулы с матерью и ее родственниками или бродил по лесам со своим старшим братом Кении.

Однажды, лет в тринадцать-четырнадцать, меня позвал к себе Уилсон и сказал, что учить нас дальше он не может. Я закончил к тому времени пять классов, и это было все, что могла дать школа при миссии. То же самое ждало и трех моих приятелей: настало время самим зарабатывать на жизнь. Дан, Дуглас и Перси ушли в лес к людям своего племени, чтобы вместе с ними добывать пищу. Я же нанялся на три месяца пасти стадо коров, принадлежащих миссии; иногда помогал плотникам и выполнял всякую другую работу. А потом я тоже ушел в лес.

Моя мать, старшие братья и родственники были уверены, что я, как охотник, сумею внести свою долю в общий котел.

Пять лет ушло у меня на учебу в школе белых. Я неплохо говорил по-английски, читал и писал, знал таблицу умножения. Теперь же предстояло провести несколько лет в школе предков, чтобы познать законы охоты.

Люди моего племени питаются в основном тем, что добывают в море или собирают на рифах во время отлива. Рыбу мы ловим, загоняя ее в западню, или сооружаем в ручьях и протоках ловушки из веток, обмазанных глиной. В давние времена люди плавали на плотах вдоль рифов и копьями били дюгоней и черепах — самое вкусное морское мясо. В заливе Карпентария прилив и отлив бывают раз в сутки, и, когда это случается ночью, рыбу ловят сетями.

Ни кенгуру, ни эму у нас не водятся. Их истребили так давно, что в нашем языке не найдешь даже их названий.

Я научился охотиться, но все время думал, что раз уж я имею образование белых, то мог бы заниматься чем-нибудь другим.

ПАСТУХ И МАТРОС

Очень хорошей казалась мне работа пастуха: всегда есть пища, можно заработать деньги. В самом начале своего существования миссия решила обзавестись стадом коров.

Кое-кто из наших стариков не понимал, почему нельзя убить и съесть корову. Вскоре скот стал очень пугливым, его нельзя было собрать. Коровы разбегались, учуяв даже легкий запах человека. Чтобы положить конеп этой охоте, отец Уилсон попросил чиновника по делам аборигенов ввести наказания для тех. кого ловили за этим делом. Их стали высылать на срок до одного года на остров Пальм.

Охотников такая мера не пугала. В тюрьме их кормили, а выйдя на свободу, они могли получить работу на скотоводческих фермах в окрестностях Таунсвилла или Бэрктауна.

Это было примерно в 1940 году. Я в это время бродил, ища себе пропитание, по лесу вместе с моими приятелями Даном и Дугласом и несколькими стариками. Незадолго до этого мы одолжили долбленую пирогу и. плывя от острова к острову, добрались до континента. Затем по суше прошли до Бэрктауна в надежде наняться пастухами. Но полицейский сержант сказал нам, что работы нет, и посадил нас на первое судно, идущее в миссию.

Как-то утром мы сидели втроем и разговаривали, наблюдая, как старики собираются на рыбную ловлю во время отлива. Был сезон дождей, рыбы и черепах мало, жить было трудно. Мы пришли к мысли, что надо убить бычка, хорошо поесть и в наказание получить высылку на остров Пальм: после отбытия срока была возможность получить работу.

У стариков мы одолжили большие ножи, взяли копья и пошли по следу небольшого стада, которое приметили раньше. Мы нашли его в зарослях, где коровы объедали зеленые мангровые плоды. Из зарослей вела только одна тропа, поэтому мы с Дугласом взобрались на деревья возле нее, а Дан пошел в обход, чтобы погнать коров на нас.

Вскоре бегущее стадо показалось на тропе. Дуглас бросил копье в крупного бычка, но попал в ребро. Копье соскользнуло и упало в заросли. Я попал в бок старой корове, но она продолжала бежать, и копье сломалось о мангры. Мы соскочили с деревьев и кинулись в погоню.

Мы догнали стадо, когда оно пробиралось через заросшую манграми протоку. Земля была вязкой после сильных дождей, Стадо перебралось на ту сторону, оставив позади старую корову, раненную моим копьем. Она завязла, выбираясь на берег. Мы подбежали и прикончили ее дубинкой, а потом вытащили, отрубили себе достаточно мяса на несколько обедов и тут же среди зарослей разожгли костер.

Вернувшись в миссию, мы стали рассказывать всем и каждому, что убиваем бычков. Разговор об этом дошел до главы миссии, и он созвал собрание в стойбище и спросил: кто охотится на скот? Мы тотчас указали на себя. Преподобный отец заявил, что сообщит чиновнику по делам аборигенов и нас сошлют на остров Пальм. Все кругом стали оплакивать нас, а мы чувствовали себя важными персонами. Главным сейчас было выбраться на остров Пальм, а там уже была надежда получить работу и зарабатывать деньги.

Однако время шло, а нас не трогали. По-моему, дела на войне шли плохо, и у администрации не было времени заботиться о нескольких бычках.

...Примерно год спустя отделение полиции Бэрктауна попросило миссию прислать как можно больше молодых людей для работы на скотоводческих фермах. Большинство белых пастухов ушло в армию, и на фермах не хватало рабочих рук. Мы были безмерно рады получить наконец настоящую работу, за которую платят деньги и на которой можно чему-то научиться, увидеть что-то новое, побывать в других краях. Мы собрали вещи, и вельбот повез нас в Бэрктаун.

Меня послали на ферму Таллауанта. Старшим загонщиком там был Оскар Бун. Мы с ним отлично ладили. В первый день он мне сказал: «Привет, парень. Что умеешь делать? Ездить верхом можешь?»

«Нет. Мне негде было научиться».

Тогда Оскар дал мне старую лошадь, тихую и небрыкаю-щуюся, Вскоре я уже нормально ездил верхом и присматривал за лошадьми.

Я освоил профессию скотника — загонял и чистил коров, ставил клейма и выполнял другие обязанности. Сначала было очень трудно, но потом я привык.

Работа начиналась с рассветом. Нас будили птицы. Мы завтракали солониной с лепешкой. Потом загоняли лошадей во двор, седлали их и выезжали; каждый вел в поводу двух сменных лошадей. Из трех лошадей, которые имелись у каждого пастуха, две предназначались для гуртовки скота и одна — для перевозки грузов, отгона отдельных коров от стада и другой работы в загоне.

Рано утром мы первым делом ловили и клеймили телят. Затем стадо сортировали. От производителей и молодняка отделяли забойных бычков и гнали на пастбище, где они нагуливали вес. Мы пасли их дня три-четыре в окрестностях одного колодца, затем передвигались к другому. В то лето была сильная засуха, скот отощал и требовал большой заботы.

Мы часто видели колонны армейских грузовиков, окутанные облаками пыли. Они направлялись к большим лагерям в районе залива. Среди солдат были и такие же аборигены, как я. Собранные нами длинные стада брели по дороге на юг, к товарной станции в Каджабби.

Контракт я подписал на год. Платили нам немного, но еды и табаку давали достаточно. Это было лучше, чем болтаться в миссии или добывать пропитание в лесу. На рождество после первого года работы я поехал домой. Я плыл на шхуне «Кора» и чувствовал себя счастливым. Впервые в жизни у меня в кармане были деньги — пятнадцать фунтов! — сумма небольшая, но мне она казалась значительной...

После войны я получил работу на скотоводческой ферме недалеко от берегов пролива. На этот раз я приступил к своим обязанностям в самом конце сезона дождей, когда земля была еще мокрой и болотистой и кругом стояла вода. Я не знал тогда, что наш босс собирается захватить своих соседей врасплох и увести с их участков молодняк и неклейменый скот, пока они сидят по домам и ждут сухой погоды.

В лагере нас было пять аборигенов и двое белых — повар и старший загонщик. Мы выехали из усадьбы вдоль «бурной речки, ведя каждый по две верховые и две вьючные лошади. Подъехав к забору, ограждавшему участок, мы спустились с берега и прошли немного по мелкой воде. У старшего были с собой клещи-кусачки, чтобы проделать отверстия в проволочной ограде. Тут и там в ней видны были заплаты в тех местах, где в дождливый сезон ее прорывали потоки воды.

Мы выделили двух разведчиков, которые должны были наблюдать за местностью по обе стороны реки и предупредить нас, если кто появится поблизости. Несколько недель мы сгоняли скот по реке и ее притокам. У нас набралось примерно пять сотен голов неклейменого скота, в основном телят. К этому времени я уже понял, что мы вовсе не помогали соседям, а занимались угоном телят и не-клейменок.

Лучших клейменых бычков или упитанных телок забивали себе на обед. Такого мы не могли себе позволить на нашей ферме. Отстрел клейменого скота — дело рискованное. Клеймо удостоверяет права собственности, поэтому лучше всего уничтожить его возможно скорее — на случай, если появится привлеченный выстрелами владелец.

Мясником у нас в лагере был мой приятель Вилли. Он отлично стрелял с седла. Выбрав и подстрелив упитанное животное, он подлетал галопом, соскакивал с седла и тут же срезал с туши тавро и отрезал уши. Затем он хватал палку и запихивал эти знаки собственности глубоко в кишечник коровы. Ни одному белому не придет в голову рыться там. Так было гораздо надежнее, чем закапывать или прятать срезанные куски в дупле. Затем Вилли надрезал шкуру по хребту и сдирал ее с одной стороны. Мы отрезали эту часть туши, накрывали остатки шкурой, переворачивали тушу нетронутым боком вверх и уходили. Затем к делу приступали вороны, динго и дикие кабаны, и через два-три дня все выглядело так, как если бы корова умерла естественной смертью.

Собрав в окрестностях все, что было можно, мы погнали стадо назад вдоль реки и снова заделали ограду. Следы наших стоянок мы тщательно уничтожили, а то немногое, что осталось, вскоре смыли последние ливни уходящего сезона дождей. После нескольких набегов у нашего хозяина прибавилось примерно пятьсот голов скота. Соседи, наверное, решили, что динго в том году были особенно прожорливы.

Эта воровская служба здорово мне надоела, и я решил при первой же возможности покинуть ферму.

Когда случай представился, мы с приятелем сказали хозяину, что уходим. Мы надеялись, что до Бэрктауна нас подвезет почтальон. Но хозяин был против ухода и заранее задретил почтальону брать нас с собой. Мы выпросили у работавших по соседству аборигенов немного солонины и муки и двинулись пешком в Бэрктаун. Нам предстояло пройти более ста миль на север. При этом следовало избегать встречи с полицейским патрулем: если хозяин успел нажаловаться, что мы самовольно покинули ферму, нас бы вернули туда насильно.

...Потом я стал моряком — поступил палубным матросом на шхуну «Кора», снабжавшую провиантом все поселки и миссии

вдоль залива. Но через пару лет «Кору» сняли с линии. Я потерял ра]боту и вернулся в родные места.

Я НАЧИНАЮ РИСОВАТЬ

И снова передо мной встала проблема: чем кормить семью? К тому времени у меня было уже пятеро детей. Деньги, заработанные на «Коре», скоро вышли, и мне пришлось всерьез заняться охотой. Кроме того, я изготовлял бумеранги на продажу.

В 1962 году мне повезло — я устроился на работу дворником в Карумба Лодж в устье реки Норман. Здесь раньше была база гидросамолетов. Она перешла в руки авиакомпании «Ансетт Эйрлайнз» и превратилась в туристический центр с охотой и рыбной ловлей. Заведующим турбазой был мой старый друг Кит де Витт. Я познакомился с ним, когда плавал на «Коре».

В свободное время я делал бумеранги на продажу туристам, которые прибывали на машинах или пассажирским самолетом ДС-3, что каждую неделю прилетал из Кэрнза. Экипаж ночевал у нас по пятницам. Я не мог и предполагать, что с этим самолетом будет связана большая перемена в моей жизни: капитан его увлекался живописью. А я еще с тех пор, как впервые увидел работы великого Наматжиры, художника-аборигена, мечтал

стать художником. Я показал капитану — звали его Перси — несколько своих картин. Я написал их в стиле Наматжиры. Перси сказал, что мне надо писать только то, что хорошо знаю, и что надо исходить из своего собственного опыта и вкуса.

В этот вечер у нас был большой разговор. Он затянулся до полуночи. Суть его свелась к следующему: чтобы стать художником, мне надо десять лет «вкалывать вовсю», как сказал Перси. Программа на эти десять лет была такова: первые пять; лет я собирался работать на коре и писать картины в стиле Наматжиры на темы наших легенд. За эти пять лет я создам себе имя. Затем я смогу начать писать маслом в европейском стиле. Еще пять лет работы и учебы, и я стану продолжателем дела покойного Альберта Наматжиры.

Дело стало за корой. В окрестностях Карумбы не было подходящих деревьев, но Перси обещал помочь — кору можно нарезать на холмах за Кэрнзом. В ближайшую пятницу я с нетерпением ожидал прибытия самолета.

Вероятно, мои первые опыты были не особенно удачны, но Перси подбадривал меня, давал советы и пополнял запасы коры. К концу первого года он решил, что можно уже устроить выставку моих работ в Кэрнзе. В течение месяца я урывал каждую свободную минуту и работал по ночам, чтобы подготовить достаточно картин для выставки.

Моя первая выставка состоялась в библиотеке художественного училища. В день открытия я от волнения не мог говорить. Я познакомился со множеством людей, в том числе с художниками Рэем Круком и Эриком Джолиффом.

На моей выставке в Кэрнзе побывал и директор департамента по делам аборигенов и островных жителей мистер Пат Киллоран. Он предложил мне отобрать несколько работ и поехать с ними в Брисбен. Там меня должны были представить специалистам-искусствоведам — возможно, мне следовало учиться. Перси и Рэй Крук были против. Они считали, что я должен сам вырабатывать свой стиль. Специалисты, с которыми я встретился в Брисбене, были того же мнения. Таким образом, в Брисбене я только выступил по телевидению, а затем вернулся в Кэрнз и оттуда — назад в Карумбу.

Домой я ехал в прекрасном настроении. В кармане вместе с деньгами, заработанными в Ка-румбе, была сумма, вырученная за картины на выставке. Надо только упорно работать. Жена и дети радовались и гордились, когда я рассказывал им о своих путешествиях и надеждах на будущее. В этом году у семьи Рафси было веселое рождество, еды было вдоволь.

Денег хватило до июля. В это время уже можно заготовлять кору для картин, потому что она легко снимается со ствола. Приблизительно в конце июля ток древесных соков прекращается, и кора плотно прилегает к стволу.

Мне надо было запастись корой до следующего сезона дождей. Снятую кору нужно нагреть над огнем и спрессовать так, чтобы в ней не было трещин. Полученные листки затем надо просушить в стопках под грузом.

Недалеко от нашего стойбища на поверхность выходили большие пласты красной и желтой охры. Так что я тут же собирал и смешивал краски.

Через год меня пригласили в столицу Канберру — на выставку. Мою выставку. Прошел период, когда в своих скитаниях я понял, каков удел несчастного чернокожего в мире, управляемом белыми, время, когда я стыдился своей темной кожи. Мне повезло: я стал художником, и почти все, кого я встречал, считались со мной как с человеком мыслящим, как с равным. У большинства же моих соплеменников до сих пор нет хороших жилищ, не хватает пищи, они не могут получить работу из-за того, что не имеют образования. Их и за людей-то мало кто из белых принимает всерьез.

Меня поместили в отеле «Травелодж» в центре города. Здесь ждала записка от директора художественной галереи Анны Саймоне с приглашением прийти и принести последние работы. В галерее я почувствовал облегчение, увидев свои картины.

На вернисаж собралась большая толпа. Мне трудно вспомнить, что происходило там, — я разговаривал со множеством людей и, пожалуй, немало выпил. К шести часам все мои картины были проданы. Анна Саймоне и ее муж Джо пригласили нас на праздничный ужин. После шумного вечера я уже не шел, а плыл назад в свой отель.

В эту ночь было полнолуние. Поеживаясь от холода, мы шли зелеными улицами Канберры. Я взглянул вверх на луну, где живет старик Гидегал-Радуга — праотец нашего племени, и подумал, что сейчас он видит моих родных и соплеменников там, в наших теплых краях у залива Карпентария. Далеко же меня занесло!

В «Травелодже» вместе с нами лифта дожидались два очень солидных джентльмена. В лифте я заметил, что они рассматривают меня, явно пытаясь понять, кто я такой. У меня были длинные волосы и ниспадающая борода, и одет я был в блейзер с серебряными пуговицами и серые брюки. Я пробормотал что-то насчет холодной погоды, и один из них заметил, что у меня на родине, наверное, намного теплее...

Когда мы вошли в нашу «комнату, Джо Саймоне расхохотался, и я спросил, в чем дело.

- Они решили, что ты из Индии. Им и в голову не могло прийти, что какой-то наш паршивый чернокожий может остановиться в таком месте...

Перевели с английского Т. НОСАКОВА и Р. АЛИБЕГОВ
.

 
Рейтинг@Mail.ru
один уровень назад на два уровня назад на первую страницу