Мир путешествий и приключений - сайт для нормальных людей, не до конца испорченных цивилизацией

| планета | новости | погода | ориентирование | передвижение | стоянка | питание | снаряжение | экстремальные ситуации | охота | рыбалка
| медицина | города и страны | по России | форум | фото | книги | каталог | почта | марштуры и туры | турфирмы | поиск | на главную |


OUTDOORS.RU - портал в Мир путешествий и приключений
ВОКРУГ СВЕТА №4-1977
КУРТ КЛАМАН

В ДИКОМ РЕЙСЕ

Продолжение. Начало в № 3.

Вахта наша подходила к концу. Джонни и его команда пришли сменить нас. Мак-Иитайр поднялся наверх.

Мы постояли немного, у фальшборта, прокачивая свежим морским бризом переполненные смрадом легкие. Перед нами лежал бархатисто-черный Индийский океан. Впереди мерцал слабый огонек,— по всей вероятности, какой-нибудь пароход. Над нами распростерлось звездное небо. Ярко, отчетливо сиял удивительный Южный Крест.

Мак-Интайром, казалось, снова овладела его навязчивая идея. Он стоял у релингов и, сжимая руками железные поручни, напряженно всматривался в «очную темень.

— Слышишь, что-то шлепает о борт и плещется? Это ОН!

— Да кто же, Мак, кто там, за бортом? — опросил я «сам ответил: — Никого нет, это судно режет штевнем воду.

— Ты ничего не знаешь. Это ОН объявил мне мат через тебя. И с первого же раза! ОН, должно быть, где-то рядом.

Неужели это говорит тот самый могучий ирландец, который перепугал всех нас? Нет, не иначе существует еще и второй Мак-Интайр — слабый и суеверный.

— Ты же боишься меня, — сказал Мак, — и все-таки объявил мне мат. Это был ОН!

Мы вместе пошли в душ. Здесь я снова увидел бугры его мышц и стальные сухожилия.

— Мак, мне жаль тебя. Я тебя не боюсь: как-никак ты помогал мне в бункере. Только будь добр: оставь меня в покое со своей проклятой акулой!

Ирландец повязал вокруг шеи платок и молча отправился в столовую лить холодный чай. Я быстро нырнул в койку, надеясь, что он не будет меня тревожить. Когда он вошел в кубрик, я притворился спящим. Жорж уже вовсю храпел за своей занавеской. Тусклая лампочка на подволоке подрагивала в такт машине. Мак-Интайр сидел на краю койки и держал на коленях свою шахматную доску. Фигуры на ней по-прежнему оставались в той же позиции, при которой мы закончили игру. Ирландец недоверчиво взирал на поле, словно еще. надеясь уклониться от мата. Он вытаскивал из гнездышек то одну, то другую фигуру. Ничего не помогало. Мат был бесспорный. Бог морей горел.

Долго бился Мак-Интайр над партией, затем сложил наконец фигуры в шкатулку, подпер голову руками и погрузился в мысли. Вдруг он сунул правую руку под матрац, медленно вытащил револьвер и извлек из него барабан. Три патрона поблескивали в нем.

Неужели он хочет застрелиться? Встревоженный, я повернулся на другой бок, каждую секунду ожидая выстрела. Татуировка на предплечье, даты рядом с изображением рыбы-молота и этот ужас после проигранной партии... Сколько ни раздумывал, я не мог отыскать в этом никакой взаимосвязи. Какая же здесь кроется тайна? Словно читая мои мысли, Мак-Интайр вдруг заговорил, и слова его четко звучали в тишине:

— Ты думаешь обо мне и не можешь заснуть. Но ты абсолютно ничего не знаешь о дубляже и о том, каково бывает, если его получают дважды.

Я не понял ни слова, но почувствовал, что Мак-Интайр готов раскрыть свою тайну. Я отдернул занавеску, уперся локтем в край койки и вопросительно посмотрел на него:

— Дубляж? Что это такое, Мак? Я никогда не слышал этого слова, но полагаю, что оно французское.

— Ты сказал сегодня, что жалеешь меня. А раз так, я объясню тебе, почему я расспрашиваю о рыбе-молоте. Ты услышишь, почему я так бесцеремонно обошелся с допкименом и зачем согнул кочергу в кочегарке. Но только не здесь. Пойдем на бак. Сейчас ночь, и .я не хочу, чтобы это услышал кто-нибудь еще.

Стараясь никого не разбудить, я вылез из койки и направился за ирландцем, захватив с собой табак и папиросную бумагу. Я полагал, что для рассказа Мак-Интайр у потребуется некоторое время, а кроме нескольких «бычков», курева у него не было.

— Почему ты хочешь рассказать об этом именно мне? — поинтересовался я.

— Потому что, как я заметил, ты непохож на них и способен мне поверить, — ответил он.

На баке мы уселись на кнехты, и я свернул две сигареты. Молча сделав несколько затяжек, Мак-Интайр начал:

— Перед тобой сидит преступник, дважды убийца. Если хочешь, у меня на совести даже больше людей, ведь я служил в Иностранном легионе. Но за два убийства я получил дубляж.

Все случилось только лишь из-за моей проклятой богом силы. Я родился неподалеку от Дублина. Еще молодым парнем я уже мог пригнуть быка к земле, ухватив его за рога, Но на суше для меня не было работы. Тогда я пошел в море, плавал на маленьком ирландском суденышке. Как-то раз в Корке, в портовом кабачке, я влип в драку с английскими солдатами и вынужден был обороняться. «Томми», которого я сбил с ног, так больше и не поднялся. Мои дьявольские руки с одного уДара отправили его на тот свет. Меня засадили в каторжную тюрьму. Если ты попадешь когда-нибудь в окрестности Талламора, то увидишь большое красное здание. Я просидел там четыре года за убийство. Срок кончился, и я поклялся никогда больше, ни в каких стычках не пускать в дело свою правую руку. Вот она, посмотри повнимательней.

Мак-Интайр поднес сжатый кулак к, моему лицу, и. я отметил, что он был не очень-то большим и к тому же вовсе не походил на кулак убийцы.

— Кому-то мешало, чтобы я оставался жить в Ирландии, поэтому меня попросту вышвырнули из страны. Я нанялся кочегаром на «голландца», и в конце концов этот ржавый горшок пришел в Алжир. Вот там-то я и загремел ненароком в «Легион этранже». Пьян был смертельно, — первый раз в жизни не смог пустить в ход кулаки, когда нужно. Меня уволокли в пустыню и дрессировали там — учили всевозможным гнусностям. Мы должны были убивать людей, а нам за это обещали хорошо платить.

Однажды нас перевозили на грузовике: мы зачем-то понадобились в Марокко. Когда машина въехала на пограничный мост, я спрыгнул в воду. Вместе со мной удрали еще три легионера. Вслед нам стреляли. В живых остался один я. В погоню тут же послали лодку. Можешь мне поверить, я плаваю как дельфин, до спасительного берега оставался всего какой-то метр, и тут меня ударили веслом по голове.

Мак нащупал рукой большой шрам, который я уже раньше заметил под его короткими пепельными волосами. Мак-Интайр глубоко затянулся, выпустил дым и продолжил рассказ:

— В сознание я пришел лишь в Боне 1. Меня заковали в . цепи, целыми днями не давали воды, хотели уморить жаждой, свиньи. Но я выдержал — отделался лишь последним предупреждением перед отправкой на каторжные работы. Затем меня послали в дальний форт. Это был отрезанный от всего мира четырехугольный «загон» из камня и- прессованной глины — в самом сердце раскаленной пустыни. Перестрелки с туарегами не заставили себя ждать. Чтобы выжить, мы должны были убивать. В этом гиблом местечке смерть подстерегала нас на каждом шагу — если не от палящего солнца или ночного холода, так от руки бедуина. О побеге нечего было и думать. Что можно сделать, если вокруг тебя на сотни километров пустыня?

1 Бон (ныне А н н а б а) — город-порт в Алжире. — Прим. ред.

Вот как раз в Сиди-эль-Бараб — это проклятое название мне никогда не забыть — я вторично пустил в ход свои ручищи. Я был ранен, арабская пуля пронзила плечо. Но свинья Вавэ, лейтенант Вавэ, приказал мне явиться имеете со всеми на поверку и стоять на, этой адской жаре целый час с винтовкой у ноги. Кровь текла у меня по спине. Я стоял в луже крови. Это было невообразимое «мучение, но Вавэ не (позволил меня перевязать. Он был слабак и ненавидел мою силу и непокорность. Он ненавидел меня за то, что я все еще не подох.

В конце концов я не выдержал и упал. Казалось, форт завертелся и рухнул на меня. Последнее, что я увидел, прежде чем потерять сознание, . было огромное огненное колесо, бешено вращавшееся перед глазами...

Мак помолчал немного и продолжал:

— Пинок ноги привел меня в чувство. Я все еще лежал на песке во внутреннем дворе. В самой середине этого раскаленного, как сковорода, прямоугольника лежал я, а рядом стояли легионеры. Тут я увидел ноги Вавэ. Они надвигались на меня, становились все больше и больше. У моей головы эти гигантские ноги остановились. Я услышал ненавистный голос лейтенанта Вавэ — язвительный и подлый голос. Мои руки потянулись вперед. У меня было такое чувство, будто я давно умер, а вся моя жизнь перелилась в руки. Чужие, опасные существа — они без моего приказа сами подобрались к ногам Вавэ, крепко ухватили их и сжали так, что лейтенант грохнулся на землю. Не знаю, кричал ли, он, — я ощущал только его ноги. А мои руки тянулись дальше, давили, плющили и раздирали тело Бавэ. Ничто уже не могло помочь ему. В тени стены форта стояли легионеры и, не пробуя вмешаться, наблюдали, как я расправляюсь со скотиной лейтенантом. Он давно уже не дышал. (Но я не останавливался, не мог остановиться: сокрушающее огненное колесо все еще вращалось во мне.

До утра я провалялся рядом с трупом Вавэ. Никто не подходил ко мне. Всех охватил ужас. От раны у меня началась лихорадка. Я никогда не забуду эту ужасную ночь, поверь мне. За забором выли шакалы, они чуяли мертвечину. На следующее утро, когда поднялось неумолимое солнце, Вавэ начал гнить. А я все еще жил — ночной холод принес мне облегчение. Я медленно пополз в тень здания. Больше часа потребовалось мне, чтобы преодолеть пятнадцатиметровый раскаленный плац, и никто не предложил помощи. Все боялись моих рук. Лишь очередная смена занялась мной. Они перевязали кое-как плечо и заковали меня в цепи.

Рисунки В. КОЛТУНОВА

— Мак, я никак не пойму, при чем же,здесь твоя рыба?

— Yes, — сказал Мак-Интайр, — я рассказываю про свинью Вавэ, потому что с его убийства все и началось. Конечно, для них это было преднамеренное убийство. Ведь жертвой-то стал французский офицер! Убей я десять или двести кабилов или берберов, они бы навесили мне орден. А теперь меня заковали в кандалы и отправили по караванной тропе в Константину, где заседал военный трибунал. В результате — двенадцать лет каторги- во Французской Гвиане. Климат в Гвиане дьявольский. Весь день мы должны были вкалывать в удушливой тропической жаре. Вечером нас отводили в тюрьму. Арестанты дохли как мухи. С болот ползла гнилая лихорадка. О бегстве нечего было и думать — чистое самоубийство!

Потом нас послали строить железнодорожную ветку близ Сен-Лорана. Я таскал и укладывал шпалы и тяжелые рельсы, толкал груженые вагонетки, и сила моя росла с каждым днем. Никто не осмеливался схватиться со мной. Однажды вечером Луи, наш ублюдочный надсмотрщик, огрел меня плетью из кожи бегемота.

Ему показалось, что я слишком медленно поднимаюсь .на платформу. Попробуй защитись, когда на руках и ногах у тебя кандалы! Ведь после работы нас тут же заковывали снова. Все-таки я попытался сопротивляться и схватил его за руку. Ты же знаешь мой захват. Луи упал. Он корчился у моих ног, как червяк. Я отпустил его, однако правой рукой ему уже не владеть никогда.

За это я получил дубляж. Ранее меня приговорили к обыкновенной ссылке, а теперь наказание удваивалось. Я провел на каторге уже пять лет. Через год я мог бы стать «либерэ». Либерэ, правда, еще не совсем свободный человек, но он уже может работать под надзором в городке и, по крайней мере, свободен от цепей. Словом, вместо оставшихся двенадцати месяцев меня ожидали двенадцать лет. Ты не можешь себе представить, что это значит.

Меня отправили на Чертов остров, и тут началась жизнь, которую и жизнью-то назвать страшно. Бежать с этого острова невозможно. Пытались многие, да только никому не удавалось. Можешь ты себе представить, что это такое — быть погребенным заживо? Изнурительная работа, постоянно в цепях, климат убийственный! Где-то далеко жизнь идет дальше без тебя. Где-то далеко люди живут, любят, пьют вино, в Ирландии растет зеленая трава, на лугах пасется скот, и все это без тебя!

О тебе просто забыли. Ты пропал без вести, тебя вычеркнули из 'памяти, а в один прекрасный день закопают в землю, не пролив над могилой ; ни единой слезы.

При дубляже никаких скидок и амнистий не полагается. Я еще жил и в то же время был, по существу, уже мертв, Любая попытка к сопротивлению или неповиновению удваивала срок наказания. Лучше всего было бы попросту наложить на себя руки. Я дошел до точки...

Мак-Интайр умолк. Он опустил голову и долго смотрел себе под ноги. На баке стало прохладно. Набежавший ветер трепал края тента. Я чертовски устал и охотно отправился бы спать, но самое интересное было еще впереди. Я свернул по второй сигарете. Затянувшись раз-другой, Мак-Интайр продолжал:

— Немного оставалось среди нас тех, в ком тлела искра мужества, кто верил еще в возможность побега. Я не знаю, видел ли ты когда-нибудь в атласе, где находится Чертов остров. Вряд ли ты разыщешь его. Это высохший каменистый обломок, столь хитро запрятанный в океане, что никому и в голову не придет, будто там могут жить люди. И все-таки я решил бежать. Я уже говорил тебе, что плаваю, как дельфин. Но в водах кишели акулы, и не было ни малейшего шанса уклониться от встречи с ними на длинном пути до материка. Они кружили вокруг острова, мы постоянно видели, как их треугольные спинные плавники режут воду.

Снова замолк Мак-Интайр. Я сидел на кнехте и пытался представить себе ирландца в арестантской одежде.

— Тебе не понять, — заговорил он после паузы, — что испытывает человек, лишенный малейшего права быть самим собой. В пять утра начинался наш каторжный труд, а в пять часов пополудни нас снова запирали. И вот однажды на моем горизонте забрезжил луч надежды. Одному моему товарищу по несчастью, Туру Нордстранду, медвежьей силы шведу, передали тайком с воли записку, где был изложен план побега. План самый авантюрный, шансов у нас было — один из ста. Но этот один шанс все-таки был! У шведа в Сан-Франциско жил родственник, который решил помочь моему тюремному приятелю. «Ты такой же сильный, как я, — сказал мне Тур, — а путь, что предстоит нам преодолеть, под силу только таким парням, как мы».

План был следующий: голландское каботажное судно, капитана которого сумели подкупить, должно крейсировать у границы территориальных вод, подобрать нас и доставить в Венесуэлу. В назначенный день у Чертова острова бросает якорь шведский лесовоз. Разгружать его посылают, конечно, каторжников. «Голландец» в этот день ожидает нас в море, а мы должны вплавь добраться до него. Для защиты от акул нам следовало обзавестись большими ножами.

Нам часто приходилось разгружать и нагружать на рейде суда, Для этой работы выделяли только самых сильных и выносливых арестантов. Тур Нордстранд и я всегда старались попасть в такую группу. Это была единственная возможность побыть хоть немного без цепей. Мы рвались к ней, хотя и знали, что придется перетаскивать под палящим солнцем уголь в пыльные трюмы или крячить тяжелые бревна.

Словно в лихорадке, ожидали мы дня своего освобождения. С . большим трудом нам удалось изготовить из крепкого шинного железа два длинных ножа. На это ушло два месяца. Инструментом служили наши цепи, наковальнями — камни или железнодорожные колеса. День и ночь мы били по железу, пока не получились два клинка длиной по сорок сантиметров.

Чтобы лучше держать нож в руке, я приспособил к сосновой рукоятке поперечину. Оружие имело форму креста, и теперь по этому признаку я узнаю ЕГО. ОН будет носить мою метку, пока не погибнет. ОН рыскает с этим крестом по морям, ищет меня. Я отметил ЕГО навсегда!..

Мак-Интайр вскочил и схватился за стойку тента. Руки его дрожали, в глазах снова вспыхнул огонек одержимости, взгляд блуждал по темной глади моря. Мне стало страшно. Чем мог закончиться наш ночной разговор? Я попытался успокоить ирландца, но он грубо оборвал меня:

— Слушай! все поймешь,

когда я докончу свою историю! Только прошу: верь мне, даже если она будет казаться совершенно неправдоподобной...

Мы держали ножи на теле днем и ночью. Поистине труднейшее дело — скрыть это длинное оружие от глаз стражников. И вот наступил долгожданный день. Черный фрахтер бросил якорь по ту сторону мола. Не пробило еще и четырех, как нас стали распределять по работам. От страха, что меня могут не назначить на разгрузку, я истекал холодным потом. Когда подошла очередь и стражник какое-то мгновение нерешительно разглядывал меня, я от волнения чуть было не упал ему в ноги. Но наши. с Туром мускулы решили; дело.

Нордстранд и я были в первой партии, отправленной на баркасе к фрахтеру. На нас еще были цепи: снимали их всегда уже на борту. Когда мы приблизились к пароходу, я увидел, что на корме его развевается шведский флаг. Итак, все шло по плану. 'Как сейчас помню, это было двадцать третьего января. Мы вскарабкались по трапу на палубу. И только на борту с нас наконец сняли цепи.

В полдень баркас пришел снова и привез нам в вонючем котле обед. Охраняемые четверкой вооруженных до зубов французов, мы сидели на люке и ели, с волнением обшаривая глазами море.

Придет ли голландское судно? Тур Нордстранд украдкой ткнул меня в бок и незаметно качнул головой в сторону. Теперь уви-дел и я. У самого горизонта отчетливо была видна черная точка. От волнения у меня задрожали руки. Работая на палубе, мы с трудом подавляли возбуждение. Лишь бы только не выдать себя! И каждый раз, когда мы осторожно поднимали головы и как оы ненароком бросали взгляд на сверкающую поверхность моря, черная точка становилась все больше. Это мог быть только наш «голландец».

Можешь ты себе представить, какое в эти мгновения у меня было состояние? Вот-вот я должен был начать действовать, а там уж пан или пропал! Судно приблизилось настолько, что до него можно было добраться вплавь. Тур Нордстранд доложил надсмотрщику, что ему необходимо справить нужду. К нему тотчас же присоединился и я. Об этом мы сговорились заранее. Гальюн оыл расположен по правому борту, со стороны, обращенной к открытому морю. Мы прошаркали по палубе, как загнанные вьючные животные. Караульный следовал вплотную за нами. Я протянул руку к дверной задвижке. Стражник внимательно следил за моими движениями, и чувство опасности на секунду оставило его. В то же мгновение Тур Нордстранд кошкой бросился к нему и точно рассчитанным ударом кулака свалил с ног. Не успел караульный упасть на палубу, как я подхватил его. Мы втолкнули француза в гальюн и заперли там. Ключ полетел за борт.

Мы кинулись к фальшборту. Шведские матросы заранее привязали к нему трос, свисающий прямо в воду. Видно, дядюшке Тура Нордстранда пришлось-таки здорово раскошелиться, готовя побег. Бесшумно скользнули мы в воду и, вкладывая в гребки всю силу, поплыли, норовя поскорее убраться подальше от парохода. Ружейный салют «в нашу честь» мог раздаться в любой момент. И. тут неподалеку показался спинной плавник голубой акулы. Словно сабельный клинок, резал он воду. Гадина описывала вокруг нас широкие, но от раза к разу все более сжимавшиеся витки спирали. Я схватился за нож, моля бога, чтобы рядом не оказалось брлыие акул. Ведь убей мы одну, на ее кровь тут же ринется десяток других.

Хоть тысячу раз воображай заранее, будто отбиваешься ножом от акулы, все равно появляются они совсем иначе, чем тебе это представлялось. Да к тому же шкура у них толстая и шершавая, словно терка. Дай им только сойтись с тобой вплотную, и они тут же располосуют тебя до костей. А эта голубая акула уже почуяла человечину. Она стремглав ринулась к Туру. Когда она достигла его, швед поднырнул и всадил нож прямо в акулье брюхо. Остановиться акула не могла. Она двигалась дальше, и Туру оставалось только изо всех сил удерживать нож, а уж чудовище само' распарывало себе брюхо. Мы плыли в крови, среди акульих потрохов. Уже утопая, эта чертовка успевала-таки жадно хватать свои собственные кишки.

До каботажника оставалось еще добрых пятьсот метров. Между судном и нами кишели акулы, то тут, то там выныривали из воды их острые плавники. А мы плыли дальше, я — первый, Тур Нордстранд чуть позади меня. Ставкой была наша жизнь. И тут над водой плетью хлестнул выстрел. Черта с два: им уже в нас не попасть. Шлюпку они не спустили. Может быть, родственники Тура подкупили и охрану? Во всяком случае, акулы в этом сговоре не участвовали. Кровавая приманка привела их в настоящее бешенство. Мне приходилось обороняться сразу от трех-четырех хищниц. Одной из акул я засадил нож в позвоночник столь прочно, что она потащила меня за собой на глубину. Нож застрял, как вбитый гвоздь, но я вовсе не собирался лишаться своего единственного оружия. Ведь без него мне наверняка была бы крышка. На какую глубину утащила меня рыба, я не знаю. Мне повезло: нож наконец-то высвободился. Я оказался на поверхности, крепко сжимая в руке клинок с сосновой рукояткой. Нырнув снова, чтобы ловчее уклониться от очередной акулы, я увидел из-под воды ее мощное тело. Меня поразили его необъятные размеры...

Мак-Интайр запнулся, будто воспоминания о пережитом в те ужасные минуты лишили его дара речи. Когда он заговорил снова, голос его дрожал:

— Я вынырнул и увидел, что все спинные плавники сбились в кучу чуть в стороне. Там боролся за жизнь мой товарищ. Вода забурлила, вскипела темно-красной пеной. Тур Нордстранд так больше и не вынырнул... Полный страха, плыл я дальше. С каботажника уже махали мне руками. Однако мне предстояло выдержать последнюю, самую тяжелую битву. Один на один с НИМ, с морским королем. Все остальные бестии признавали его величие и держались на почтительном удалении. Я тебе говорю: такую рыбу-молот не .видел еще никто!

Сперва ОН сделал вираж вокруг меня, стремясь отрезать путь к судну. Его спинной плавник, большой, словно парус, шипя, резал воду. ОН нырнул, зашел снизу, и я увидел его огромную, полукруглую, широко разинутую пасть с грозным частоколом острых зубов. Она вот-вот готова была захлопнуться.

Но я ускользнул и на этот раз. Игра повторялась снова и снова. Я уже потерял счет атакам. Я наносил ЕМУ удары своим ножом, но не мог пробить толстую шкуру. ОН нападал, проносился мимо, и все-таки ухватить меня ЕМУ никак не удавалось. При каждой попытке рыбе приходилось делать новый виток, а я пользовался этим временем, чтобы продвинуться поближе к спасительному борту судна.

Оставалось проплыть каких-нибудь пятьдесят метров^ когда ОН пошел в очередную атаку. Это было похоже на шахматную игру. Все новые и новые ходы выискивал ОН, чтобы добраться до меня. На этот раз рыба-молот зашла сзади. Едва шевеля хвостом, медленно, очень медленно стал ОН настигать маня, словно размышляя по пути, как ловчее меня обвести. Даю слово, ОН отлично понимал, что мы с ним противники «на равных». ЕМУ не удалось застать меня врасплох. Когда акула вдруг неожиданно метнулась ко ьше, я успел обернуться и увидел мерзкие глазищи на огромной молотообразной голове. Ты не представляешь, что это было за зрелище! На каждом конце гигантской кувалды — в трех метрах друг от друга! — по большущему темному глазу. Не мигая, в упор таращатся они на тебя. Так и сверкают — свирепые, кровожадные. ОН ринулся на меня. Совсем близко я видел темную тень судна. Люди на палубе воабужденно размахивали руками и что-то кричали мне: они и так уже довольно далеко забрались во французские территориальные воды. Вот уже в мою сторону полетел трос, но мне было не до этого. Ослепленные яростью, мы бились не на жизнь, а на смерть, и разнять нас было невозможно. Уже у самого судна ОН поднырнул и своим шершавым боком ободрал мою ногу до мяса. И тут вдруг глаз, огромный черный глазище возник передо мной. Глазное яблоко в упор таращилось на меня, прямо-таки вылезало из орбиты. И в этот глаз я всадил свой нож! Я по пояс высунулся из воды и, собрав остаток сил, нанес удар с такой мощью, что нож вошел в кость глазницы и остался торчать там. Я выпустил из рук оружие, рывком преодолел последние два метра и намертво вцепился в брошенный мне трос.

Можешь считать меня чокнутым, но я понял еще и вот что. Морокой король запомнил меня. Даже когда меня вытаскивали на палубу, ОН все еще сверлил меня своим взглядом. Я никогда этого не забуду. Рыба-молот признала меня победителем, но лишь на этот раз. И я понял тогда, что покоя мне больше не видать. ОН повсюду будет искать меня, чтобы вновь сразиться со мной.

Когда судно дало ход, ОН поплыл следом за нами, устало ударяя хвостом. Немым упреком торчала из его глаза крестообразная рукоятка ножа. Вскоре опустились сумерки, и судно ушло из опасной зоны. Я назвался Туром Нордстрандом. Не задавая лишних вопросов, меня доставили в Венесуэлу.

Если где-нибудь в море ты увидишь треугольный парус спинного плавника, а впереди него крест — рукоятку ножа), знай: это ОН.

Мак-Интайр умолк. Он медленно подошел к самому штевню и молча уставился на черную водную равнину. Я же удалился в кубрик и бросился на койку. Я устал как собака. Но и во сне меня преследовали ужасные видения. Я не знаю, когда Мак-Интайр вернулся в кубрик. Перед восьмой склянкой нас растолкали на вахту. Мак-Интайр был уже возле котла и выгребал шлак. Выгребал молча, ни словом не обмолвившись о прошедшей ночи...

Жизнь на судне шла своим чередом. Мы примирились с тем, что ирландец стоит вместе с нами у топок, сидит рядом за столом и спит в нашем кубрике. Большинство избегало его, считая ненормальным, опасным чужаком и авантюристом. Я был единственным, кто знал о тяжких превратностях судьбы, выпавших на долю Мак-Интайра. Я вовсе не собираюсь утверждать, будто Мак-Интайр был заурядным кочегаром и пребывал в ясном уме, однако страха перед ним, как другие, я не испытывал, мои чувства к нему скорее можно назвать состраданием.

Во время одной из наших шахматных битв он объяснил мне смысл татуировки на своем предплечье:

— Здесь, рядом с рыбой-молотом, цифры. Это даты, когда я прикончил четырех бестий, столь напоминавших ЕГО. Первых двух я убил еще в Венесуэле, в третьего, смотри сюда, я влепил из шлюпки три пистолетные пули. Это было на рейде Порт-Луи, когда меня послали доставить на берег нашего кэпа. Последняя дата совсем свежая. Когда я расправлялся с четвертым, я увидел и ЕГО. ОН кружил вокруг, пока я вспарывал брюхо его сородичу. Я слышал, кaк с шипеньем режет воду спинной плавник, и видел крест, который ОН все еще носит в своем глазу. ОН не напал на меня, только кружил и кружил возле шлюпки. Один раз ОН прошел столь близко, что я даже испугался: такой ОН ,был огромный. Я тебе точно говорю — это настоящий морской король. У берегов Южной Америки я одолел ЕГО. С тех пор ОН идет по моим следам. Здесь, у восточного берега Мадагаскара, ОН снова хочет вызвать меня на бой. Я чувствую это.

История об акуле, жаждущей мести, показалась мне совершенно невероятной, и теперь я почти не сомневался в том, что Мак-Интайр потерял свой рассудок на Чертовом острове или лишился его позже, в битве с «морским королем». Так или иначе, а вахту он стоял — дай бог всякому. И я как-то постепенно начал забывать о его «пунктике».

Время тянулось медленно, монотонно и нудно. Мы даже разговаривать толком разучились. В извечном однообразии морских будней узорная ткань наших бесед мало-помалу вытерлась. Осталась одна лишь затхлая и прелая основа. Когда же мы оставили Гамбург? Год назад, десять, сто лет? Куда несет нас «Артеми-зия»? Мы не только не знали, где кэ.п собирается встать под разгрузку, но и вовсе потеряли всякую ориентацию во времени и пространстве: изо дня в день все те же громады волн вокруг, те же альбатросы, капские голуби и дельфины. А может, мы и не идем уже, а стоим себе на одном месте?

Нет, мы все-таки двигались... Пенистые волны, вздымаемые стальным штевнем старушки «Артемизии», свидетельствовали, что есть для нас в этом мире какое-то место назначения, а мятежные события последующих дней доказали, что время тоже

не стояло на месте: «время собирать камни и время разбрасывать камни». И события эти роковым образом сплелись с несчастной судьбой нашего «Мака-рыбы» — Мак-Интайра «короля ирландского»...

В долгом тропическом рейсе наши продовольственные запасы протухли и зачервивели, питьевая вода воняла и цветом напоминала болотную жижу, да и той выдавалось всего по кружке в день матросам и по две кочегарам. Начальство же наше (мы знали об этом доподлинно от стюарда) угощалось свежей ветчиной и запивало еду холодным пивом. Мы 'решили объявить протест и первым делом коллективно выбросить свой харч за борт. Для выработки плана боевых действий все собрались в столовой, но не успели закончить этот импровизированный митинг, как вошел донкимен Джонни.

Все мигом очутились на своих местах. Ян, Фред и я играли в карты, Ренцо мирно вырезал из куска дерева кораблик. Донкимен, искоса поглядывая на нас, налил себе холодного чая.

— Не скоро мы еще сойдем на бережок, — сказал он, ухмыляясь. — Ни одного порта на горизонте.

Он определенно ухватил кое-что из наших разговоров и хотел теперь подзавести нас, чтобы вызнать все поточнее. Самое t лучшее было — смолчать. Одна- ко не в правилах Яна держать свою «хлопушку» закрытой.

— Ах, знаешь, Джонни, — сказал он с наигранным дружелюбием, — мы тут как раз размышляли над тем, что будем совать в пасть котлу, когда кончится уголь.

Все заулыбались. Ян не робел и нахально рассуждал дальше:

— Ты же сам, как донкимен, знаешь, что уголька-то у нас — кот наплакал!

Получалось, будто до прихода Джонни мы только и делали, что спорили о запасах угля. Прямо-таки можно подумать, что топливо для нас, важнее еды. Донки-мену предложили высказаться. Он почувствовал, что мы берем его «на пушку», быстро допил свой чай и выскочил из кубрика. Мы услышали, как его деревянные сандалии прощелкали к машинному отделению, и поняли, что он пошел к механику — доложить, в каком мы настроении. Первым подал голос Ренцо:

— Покатил на нас бочку «свиной морде»! Расскажет, должно быть, о червях в угле.

— За борт,— закричал Фред,— за борт вонючую труху, и у всех на глазах!

Кто-то поставил на стол миску. Все побросали в нее свои куски сыра, так что червяки только полетели во все стороны. За сыром последовала и протухшая колбаса. Нас было шесть человек кочегаров, но присоединились еще и матросы. Молча двинулась наша процессия на бак.

На мостике мелькнула рыжая голова «бульдога» — нашего дорогого чифа. Мы дошли уже до второго люка. Никто не произнес ни слова. С самыми серьезными минами, подошли мы к релингам. Кто-то шепнул, что чиф наблюдает в бинокль. Но это нас не остановило. В конце концов это ведь были наши продукты, и мы могли поступать с ними как заблагорассудится. И даже если мы их сообща отправляем в воду, то это еще вовсе не мятеж.

Харч летел за борт, а мы стояли рядом, вытянувшись, как на парадном смотре. Вонючая труха пошла на корм рыбам. Милосердное море покачало немного куски на гребнях волн, потом, отчаянно споря из-за каждой корки, на них накинулись альбатросы. Ренцо громко рассмеялся. Жорж одернул его:

— Прикуси язык, парень. Пусть они не думают, что тут шутки шутят.

Мы молча отправились в кубрик. Беспорядок кончился. Один матрос прибежал с мостика — он только что отстоял свою вахту — и тут же поспешил сообщить нам о том, что происходило наверху.

— Кэшу нарушили послеобеденный отдых, так что он метался там злой как черт, — начал рассказывать вахтенный, очень лов-имитируя казарменные металлические нотки в голосе кэпа. — «Что происходит, штурман?» — «Люди протестуют, капитан. Там их собралась целая толпа, и все швыряют свои продукты за борт». Настроение у кэпа стало еще гаже. Опять, поди, разбушевалась его язва: ветчина оказалась для желудка чересчур жирной, а стакан портвейна — слишком тяжелым. Словно стервятник, накинулся он на штурмана: «Что, на моем судне — протестовать? В море? Сколько было человек?» И штурман всех вас пересчитал. «Десять человек, капитан, — сказал он, — шесть кочегаров и четыре матроса. Они выкинули в море сыр и колбасу». Это сообщение совсем взбесило кэпа. Забегал он взад-вперед по мостику и стал расспрашивать чифа о продуктах. Ваше недовольство его очень удивило. «Бульдог» же думал, как бы ему получше выгородить себя. «Капитан, — сказал он, — ведь мы уже так долго в море, холодильников у нас нет, вот продукты и протухли!» Мне показалось, что я ослышался: надо же, «бульдог» отбрыкивался! «Я не знаю, — говорит, — что мы теперь сможем выдать людям», — и вид у него такой виноватый. И тут послушайте, что оказал кэш «Что вы им выдадите? Те продукты, что есть на борту! О том, что пища в тропиках не сохраняется, я знаю и без вас. Курс менять я не собираюсь!» Кэш рассвирепел ужасно. Он уже проклинал и чифа и команду, кричал, что никто ему не указ. Потом они пошли в каюту кэпа. Больше я ничего не смог разобрать, отчетливо услышал только имя Мак-Интайра...

Матрос ушел в свой кубрик. Мы снова остались одни. Каждый думал, что в ближайшем порту нас всех спишут с судна.

— А кто же дальше будет кочегарить? — спросил Фред. — Все это лишь полбеды. «Бульдогу»-то ведь тоже надо как-то выкручиваться. В последнюю вахту он опросил меня, что я могу оказать о кормежке. Я ничего не ответил, только оттянул нижнюю. губу, чтобы показать десны. Все же прекрасно знают, как начинается цинга.

С мостика до нас донесся свисток. Это означало, что появился боцман. Итак, наш удар попал в цель. Ну теперь-то они ему выдадут по первое число! У меня вдруг стало сухо в горле. Жорж подвинул мне кружку с чаем. Наконец вошел боцман. Должно быть, не слишком-то ему хотелось идти в кубрик к кочегарам. Остановившись в нерешительности, он молча жевал табак. Развалясь на койке, блаженно почесывая волосатую грудь, Ян спросил с ухмылкой:

— Ну что,- боцман, никак не решишься объявить, что завтра нам выдадут швейцарский сыр, салями и свежие яйца?

Боцман не знал, что и сказать. Неуютно он себя чувствовал. Мы откровенно насмехались над ним. И то оказать: таким растерянным мы его давно не видели! Его счастье, что наступило время смены вахт. Только это и выручило боцмана в столь щекотливой ситуации. Кто его знает, что он доложит кэпу? Однако о нашем непочтительном обращении с ним явно постарается умолчать...

Окончание следует
Перевел с немецкого Л. МАКОВКИЙ

 
Рейтинг@Mail.ru
один уровень назад на два уровня назад на первую страницу