Мир путешествий и приключений - сайт для нормальных людей, не до конца испорченных цивилизацией

| планета | новости | погода | ориентирование | передвижение | стоянка | питание | снаряжение | экстремальные ситуации | охота | рыбалка
| медицина | города и страны | по России | форум | фото | книги | каталог | почта | марштуры и туры | турфирмы | поиск | на главную |


OUTDOORS.RU - портал в Мир путешествий и приключений
ВОКРУГ СВЕТА №4-1977
Л.МИНЦ
Фото В. ОРЛОВА

Дарваз в Бухаре

С утра в гостиницу пришел местный краевед Рази, бескорыстно и заботливо опекавший меня в Бухаре, и пригласил погулять по городу. Один московский товарищ, .большой знаток Средней Азии, просил купить ему для коллекции несколько на-скудо — сушеных, изукрашенных тыквочек для зеленого табака-наса. Наскудо продаются на базаре, сказал Рази, а туда заберешься — за час не выберешься. Глупец тот, добавил он, кто уйдет с бухарского базара, ничего не купив; дважды глупец, кто придет туда только покупать.

Наскудо мы купили быстро — три штуки: круглую, яйцевидную и в форме груши, и, значит, глупцами уже не были, но, чтобы не оказаться дважды глупцами, не спешили уходить. Ходили, приценивались, пробовали. Какая-то женщина торговала крупной желтой морковью. Одни брали морковь целой, другим она нарезала ее соломкой — и так быстро, словно швейной машинкой строчила.

— На плов берут, — пояснил Рази. — Потом в горпарк пойдем, поедим лагмана.

Вдруг за спиной раздался низкий и протяжный рев. Он перекрывал гомон базара, и ему вторил барабанный рокот, негромкий, но ясный. Я обернулся. На эмалевом фоне осеннего бухарского неба неожиданно выросла фигура человека. Он стоял на желтой стене, вздымая длинную трубу-карнай.

Я взглянул на Рази, но нас разделил старик, степенно проезжавший на ишачке. Ишачок, видать, заинтересовавшись, остановился и стал крутить головой. Тем временем карнай заревел снова.

Прошло несколько минут, прежде чем Рази добрался до меня.

— Дарваз выступает, — сказал он, опережая мои вопросы. — Народный цирк.

— Самодеятельность, что ли? — уточнил я.

— Зачем самодеятельность? — обиделся краевед. — Артисты они, а вообще-то колхозники. Выступают, когда в поле работы нет. В самодеятельности любой выступает, а эти — циркачи наследственные. В семье у них так было заведено. В одной семье тюбетейки вышивали, в другой вот эти наскудо твои делали, еще кто-нибудь колыбельки для ребенка мастерил. Короче — народный промысел, традиционное искусство. В кишлаках раньше, когда праздник, канаты натягивали и соревновались — кто по канату лучше ходит. Не у всех, конечно, получалось, не все и пытались. Но у кого лучше других выходило, своих детей учил, так умение и накапливалось...

За рыночной стеной на небольшой площадке стояли люди. Над толпой возвышались два столба, укрепленные растяжками, а между ними провисал слабо натянутый канат. Под ним ходили два человека — постарше и помоложе, с густо набеленными лицами и в вывернутых тюбетейках.

Еще на площадке стояла здоровенная гиря. Проталкиваясь вперед, я споткнулся о нее, но она не шелохнулась. У дальнего столба сидел мальчик, тоже в вывернутой тюбетейке. На нем была обычная майка и сатиновые спортивные шаровары, подпоясанные красным платком и поверх широким офицерским ремнем.

— Дарвазчи, сын канатоходца, — сказал Рази. — В пятом классе учится.

Стоявший перед нами милиционер обернулся и неодобрительно покачал головой: йок.

— В шестом то есть, — поправился Рази. — В пятом в прошлом году учился. Они тоже приезжали.

Старший мужчина с набеленным лицом оглядел площадь и тихо скомандовал своему товарищу. Тот подпрыгнул и вскарабкался на столб. Сначала дарвазчи прошелся по провисающему канату медленно, как бы пробуя каждый его сантиметр ногой. На дальнем от нас столбе была, укреплена площадочка, и, дойдя до нее, он, славно от неловкости, плюхнулся на доски и застыл, взмахивая руками в преувеличенном ужасе и дрыгая ногами.

Старший крикнул ему что-то, он отвечал — по звуку судя, в рифму. Толпа засмеялась. Не успели мне перевести, как канатоходец резво вскочил и побежал. На середине он взмахнул руками и сел с размаху на закачавшийся канат. Последовал новый обмен репликами и опять в рифму, и все смеялись от души — и милиционер и Рази, но тут нижний крикнул по-русски:

— Эй, что свалился? А верхний отвечал:

— А что случился?

И, хлопнув себя ниже спины, добавил:

— Вот, чамадан не удержался!

— А ты пугался? (Грамматика, конечно, хромала, но зато в рифму. И это действительно было неожиданно и смешно.)

Потом он встал, покачнулся, и снова они о чем-то поговорили по-узбекски и (как объяснил Рази) по-таджикски. Канатоходец снова качнулся — для новой реплики, и действительно с земли тут же раздалось по-русски:

— Ты там смотри, наверху, на автоинспектора не попади!

А дарвазчи крикнул с ужасом, показывая на нашего соседа-милиционера:

— Вот он где стоит!

Тут вся публика обернулась к нам, а нижний закричал в испуге: «Вай, дод!» — и отдал хохочущему сержанту честь.

И снова человек бежал по канату, цеплялся за него ногой, падал и удерживался. А нижний говорил что-то без умолку, и люди смеялись. Вдруг он оглушительно свистнул, и мальчишка в майке в мгновение вскарабкался на столб. На площадке он стал рядом с дарвазчи, а тот прикрепил ему к поясу страховочную веревку и несколько раз подергал, проверяя надежность. Мальчик взял в руки шест-балансир и уверенно тронулся в путь.

Он шел медленно, останавливаясь через каждый шаг, качал шестом и при этом кричал тонким голосом:

— Пахтакорлар яшасун! (Да здравствуют хлопкоробы! — перевел Рази.) Космонавтлар яшасун! Артистлар яшасун!

Он дошел до конца, осторожно повернулся и пошел назад — к площадке.

— Милисионерлер яшасун!

Нашего соседа, судя по всему, в народном цирке знали и уважали.

Мальчишка крикнул в последний раз «Пахтакорлар яшасун!» уже у самой мачты. С площадки к нему протянул руки тот — с набелённым лицом, притянул к себе и одним движением отстегнул от пояса страховочную веревку. Мальчишка подбросил вверх тюбетейку, ловко принял ее на голову и скользнул по шесту вниз. Толпа захлопала.

Снова рассыпались барабаны, карнай взревел победно и оглушительно, и внезапно из-за спин людей, стоявших напротив нас, выскочил дюжий парень. Он был гол до пояса, в рыжих атласных шароварах, заправленных в мягкие красные сапожки. Торс его блестел на солнце, а мышцы были так рельефны, что между ними залегали тени.

Перебежав площадку, он оказался рядом с нами и, схватив гирю, резко подбросил ее левой рукой выше головы. Поймал правой и не глядя кинул за спину. Тут же извернулся, принял гирю на грудь и начал отгибаться назад, пока не уперся руками в землю.

Мы с краеведом на всякий случай отодвинулись. Милиционер остался и, полуобернувшись к Рази, что-то сказал.

— Про себя сейчас рассказывать будет, — перевел мне Рази:

Богатырь понянчил гирю, перебрасывая ее с груди на живот и обратно, оторвал руки от земли и медленно начал разгибаться. Гиря держалась как приклеенная. Милиционер восхищенно цокнул языком и опять полуобернулся к Рази.

— Говорит, гиря настоящая, — восторженно шепнул мне краевед. — Он, сержант, сам с трудом поднимает. А мы с тобой и вообще, наверное, не поднимем. Он, говорит, все выступления здесь смотрит. На рынке работает. Стой, про себя палван рассказывает. Сейчас переведу...

Парень держал гирю уже на вытянутой руке и быстро говорил. Очевидно, он сообщал что-то важное, потому что все внимательно его слушали, без смеха и ответных реплик.

— Слушай, — оказал Рази, — он, значит, говорит...

Но богатырь перехватил гирю левой рукой и неожиданно заголосил по-русски:

— О себе хочу рассказать! — кричал он. — Моя фамилия Нурходжаев Эргашходжа. Мне двадцать один лет, из них одиннадцать с гирями занимаюсь, и много для этого силы воли надо.

— Все правильно, — восхищенно подтвердил милиционер. — Нурходжаев, я сам документы проверял.

Далее Нурходжаев Эргашходжа подробно и зычно поведал о своем методе тренировок и в заключение предложил желающим попробовать поднять его гирю. Какой-то недоверчивый человек в толпе нашелся и действительно оторвал гирю от земли: обеими руками и еле-еле.

— Х-ха! — выдохнул карнай за спиной. Хи-хи-хи — мелко рассыпались барабаны.

Тогда вновь подбросил гирю Нурходжаев Эргашходжа, и вторая появилась в его руках. Палван-богатырь жонглировал ими, сводил и разводил руки, приседал и бегал по кругу.

Потом на скамейку рядом с шестом положили бутылку, и Нурходжаев Эргашходжа перерубил ее ладонью.

Из-за угла выехал на ишачке давешний старик. Увидев столько народу, ишачок охотно остановился, и хозяин не стал подгонять его. Они оба, вытягивая шеи, приготовились смотреть представление. Но палван был последним номером. Раскланявшись, он убежал, и тут же быстро ушли канатоходцы и музыканты.

Толпа стала расходиться. Милиционер пожал нам руки, прикладывая левую ладонь к животу, и поспешил на базар — служба.

И мы тоже поспешили, чтобы съесть по чашке лагмана в горпарке. Там его готовили вкуснее, чем в гостинице. Так сказал местный краевед Рази, и сомневаться в правоте его слов не приходилось.

 
Рейтинг@Mail.ru
один уровень назад на два уровня назад на первую страницу